Чтение онлайн

— В самых кратких чертах, — сказал Потапов.

— Хорошо… Пока ничего не ясно. Разбираться уже поехали. Сергей Николаича отправляют в санаторий, вернее, в какую-то загородную больницу. Через неделю. Просил тебя…

— Нет, Лен. Скажи, у меня грипп, боюсь заразить… Не готов я… — Лена ничего на это ему не ответила, и тогда Потапов сказал: — Уже слух обо мне прошел по всей Руси великой?

— Да… Тебе можно позвонить?

— Я за городом. Я сам позвоню. Все?

— Угу.

— Ну тогда пока. Целую.

И сразу, пока остался запал от Лениного разговора, — теще! И только просил судьбу, чтобы не подошел тесть!

С тестем у них, что называется, издревле сложились особые отношения некоей мужской солидарности. Тесть был человек военный (отставка тут роли не играла), то есть в свободное время любил сугубо мужскую компанию, любил глухую накуренность полночного преферанса, немудрящую закуску, которая вполне уютно чувствует себя на расстеленной газете, любил разговор о давно прошедших фронтовых делах… Он был танкистом, ходил с черной повязкой на глазу, его ранило на Курской дуге. Сорок лет он таскал в себе осколки от немецкого снаряда.

Тесть любил уводить Потапова на балкон, а в «холодное время года» (тестево выражение) на кухню и там беседовать не торопясь, пока женщины (Элка и теща) перемалывали свое… У них как-то не очень складывалось с разветвленными разговорами. Больше просто покуривали, а то, глядишь, вынималась и потайная бутылочка. Где-то в середине их общения тесть всегда — но очень коротко, чтоб не ставить Потапова в неловкое положение, — касался его работы. Ну, в общем, полное взаимопонимание.

Но теперь все получалось настолько вверх ногами, настолько не укладывалось в рамки их отношений… В сущности, правильней всего было бы пока не встречаться. А поскольку никакого улучшения между Потаповым и Элкой не предвиделось, «пока» значило «никогда».

Вот с тещей ничего непредвиденного случиться не могло. Теща, как и все тещи мира (ну, или, скажем, как их огромное большинство), была необъективна, видела в Потапове лишь партнера по не очень удачному Эллочкиному браку со всеми вытекающими отсюда вздохами и тайными думами. Конечно, Танюля во многом сблизила их. Но сейчас уже сие не имело почти никакого значения.

Потапов знал это. И заранее все себе рассказал. Но хоть убейся — обидно было слышать холодную ее интонацию. Думалось: елки-палки, да что ж такое, а? Кажется, в первый раз за длинные одиннадцать лет он был абсолютно не виноват перед нею. Но оказывается, по тещиным представлениям все-таки виноват! С упорством всякой любящей мамы она просто держала сторону дочери.

Что ж делать! Скрепя сердце Потапов просто отцедил информацию: у Элки это серьезно, Танюля по-прежнему у тещи…

Тут он впервые сообразил, что, черт бы все побрал, но ведь я теперь алиментоплательщик — надо же на Танечку денег послать. Он спросил тещин индекс, и это, кстати, вовсе не показалось ей странным. Наверное, мысль о деньгах она давно уже держала в ближних ящиках своей памяти… А что тут, впрочем, особенного? Живут на одну пенсию.

— А ты разве к нам не заедешь? — спросила теща. В смысле: что, мол, тогда не нужен никакой индекс.

Нет, подумал Потапов, не заеду. И ответил так же, как Ленуле: я к этому пока не готов.

Затем он сидел минут десять, совершенно забыв о Севке и о почтовой девушке (кстати, довольно симпатичной), которая с определенным любопытством смотрела на обросшего, подозрительно одетого, но красивого мужика.

Не было сил у него на третий разговор, хоть вы кол на голове тешите! И он бы ни за что не стал звонить, но так и увидел мамино лицо: «Значит, на меня-то у тебя сил и не хватает?»

Он стал набирать номер, а сам быстро высчитывал, что маме известно, а что нет. Явно она звонила в контору — узнала про отпуск. Далее: звонила им домой — никто не подходит… Теще? Пожалуй, теще она не звонила — не те отношения. Стало быть, она ничего еще не знает. И не буду говорить, решил Потапов. Я к этому пока не готов!

— Мамочка, здравствуй! Пропащий сын… Да тут рыбалка, телефон за десять километров… Пришлось переплывать залив… Жутко холодная, ма! А чего не совершишь для родной матери!

Ну и так далее. Выражаясь языком наших юных современников, он гнал туфту. А что ты поделаешь, когда она уверена была: ее сын преуспевающий, неотразимый, талантливый человек, «моя порода»! А кое-какие трудности он создает или придумывает себе для разнообразия — вроде вышеупомянутого переплывания через мифический ледяной залив.

Она его любила, она была в нем уверена. И Потапов вообще не представлял, как это он ей когда-нибудь скажет: «Ма! От меня жена ушла. Ма, меня с работы прогнали!» Это все невероятно было, буквально непереживаемо для нее. Непереживаемо! И он нес свою ложь во спасение, а на языке наших юных современников туфту.

— Недельки через полторы, ма, вернусь…

— Вернусь?.. Ты разве без Эллы?

— Нет, ма. С Эллой и с Таней. — Это чтоб она теще не звонила.

— Где же вы там живете?

— Ну, в такой как бы в избушке, ма.

— А ты говорил, в палатке!

— Не, в избушке, ма. Ты просто не поняла. Крыта настоящей соломой.

Хотя соломой, кажется, кроют (а вернее, крыли) на Украине. Или не только на Украине?.. Впрочем, его мама знала такие детали еще хуже, чем сам Потапов. И если по ходу его рассказа она чувствовала какую-то мультипликационную нарочитость, то эта солома ее совершенно убедила. Они поговорили еще минут пять и расстались. И мама, ожидая отца, который пошел в молочную, представляла себе, наверное, как Потапов идет сейчас свои десять километров по лесу к той самой избушке. А Элка возится себе у костра, вешает на палку театрально закопченные котелки: «Она ведь у тебя очень недурно готовит, верно?»

Ну, хватит, не расстраивайся, говорил он себе, долго-долго теперь звонить никому не будешь — обещаю!.. Он сидел на перилах почтовой террасы, ждал Севу и смотрел, как почтовый садовник все с тою же тщательной неторопливостью окапывает яблони. Пока Потапов трепал себе по телефону нервы, садовник окопал одну яблоню, вторую и теперь уже заканчивал третью. Взрыхленная земля была черная, сочная, она ярко выделялась даже в сегодняшнем деньке, светившем всего вполнакала.

Потапов глядел на садовника и отдыхал. Так отдыхают, натерпевшись страху у зубного врача… Ему вдруг вспомнился Леша Спирин, был у него в группе (тогда еще просто в группе) такой инженер. Как-то они вышли вместе от врача после обследования. Потапов был такой здоровый, просто до умопомрачения. Он дул в разные трубки, тянул силомер, беспечно сдавал кровь, делал просвечивание. И все у него было великолепно! А Леха, который захаживал в медпункт куда чаще, вдруг ему и скажи: «Я тоже, Саш, когда отсюда первые разы вылезал, тоже думал, что излечился навсегда»… Такой вот он был странный малый, и главное, всего лет на шесть-семь старше Потапова. Он скоро ушел из института и совсем пропал с горизонта. А потом ребята сказали: умер от рака.

В тот же вечер он решил заняться своим «Носом». Энергично сел за стол, разложил бумажки. Сева, лежа на диване, листал какую-то книжку… Работа Потапова стояла в глухом тупике — он понял это сразу. Мысли бегали, виляя хвостами, кружили по окрестностям воспоминаний. И все какие-то пустые, все не про то.

Это злило Потапова, он то и дело одергивал себя, однако поделать ничего не мог… Ну и сиди как дурак. Пока чего-нибудь не выродишь, никуда отсюда не встанешь!