Чтение онлайн

Пока вернемся на Валаам в 1991 год. Среди моих занятий было еще одно – ночные прогулки на кладбище за монастырской оградой. Туда вела проселочная дорога, где в сумерках при виде моей призрачной фигуры (а я была отощавшая до невесомости) в окнах крестились хозяева. Впрочем, местность была безопасная – никакого криминала никогда не встречалось… Меня привлекали там не столько могилы, сколько так называемая «аллея одинокого монаха» на окраине кладбища – два ряда деревьев, посаженных почти вплотную, так что пройти мог только один человек, касаясь стволов плечами, но довольно длинная и утомительная.

По преданию, там ходил туда-и-обратно, творя Иисусову молитву, один почтенный монах, который к тому времени уже преставился. Аллея была завораживающей (особенно в темноте), так что «выйти» из нее было еще сложнее, чем войти. Даже когда наступала ночь и нужно было возвращаться, на открытом конце сила молитвы всякий раз заворачивала меня обратно, пока я едва не валилась с ног. (Все это потом нашло свои коннотации и в практике Шри Ауробиндо, и конечно в випассане при ходьбе.) Наконец, уже к полуночи я возвращаясь и ложилась спать, чтобы по возможности встать к заутрене, а до нее погреться у печи.

Собственно, именно христианская практика была для меня ключевой с 1990 по 1996 (когда я впервые «выпала» в Непал и Индию). Помимо крещения и обычной церковной жизни, я делала множество затворов по строжайшим уставам отцов-пустынников (благо у меня тогда была отдельная квартира) – самый долгий продолжался 3 месяца без перерыва в 1995 году. Сколько бы я ни сидела випассану по буддийским монастырям в Азии, так и доселе ничто не сравнится с моими ранними аскетическими опытами, где «пост, бдение и молитва» порой доводились до необыкновенной слитности. Возможно, опишу их позже…

Доселе мне приходится просвещать на тему «духовной практики» в христианстве тех, кто приходит ко мне учиться восточным практикам. Да, христианство располагает собственной духовной практикой, изложенной преимущественно в собрании писаний святых отцов, известном как 5-томное «Добротолюбие». Православной церкви не приходилось бы «бороться с йогой», если бы народу дали свои продвинутые аскетические практики. Но на них благословляют лишь монахов после послушания.

Христианский период был настолько долгим, что мне придется привести факты и события, не углубляясь особенно в личный духовный опыт – во многом его уже поздно описывать, настолько он «перекрыт» восточными практиками в более поздний период.

1988–1990 – скорее поэтическое восприятие христианства, когда чтение писаний и хождение по церквям служило источником вдохновения – см. сборник «Соляной столп».

1990–1992 – обучение на отделении русской религиозной философии в Университете философских знаний, созданном как альтернативное учебное заведение на волне Перестройки Сергеем Степановым. Собственно, попытка собрать свободомыслящую интеллектуальную элиту Петербурга была не так уж безуспешна – там я познакомилась с профессиональными философами, тогда как сам лекторий не выстоял со временем. Основное влияние на мое мышление оказывали труды русских классиков богословия начала XX века – Павла Флоренского и Сергия Булгакова, хотя сильно фонили «достоевщина» и «абсурд» Кьеркьегора («Верую, ибо невозможно!»). Несмотря на изрядную тягу к монастырю, философия пересиливала, и самостоятельное мышление довлело над послушанием. Порывы уйти в монастырь не состоялись.

1991 – первая поездка на месяц в Валаамский монастырь (см. предыдущую главу), где философия получила практическое измерение. Не говоря уже об участии в монастырской жизни, мне дали труды Игнатия Брянчининова по духовному деланию, а также познакомили с «Добротолюбием», которое и стало моим «учебником» на добрых пять лет. Это собрание писаний святых отцов-пустынников, подвизавшихся еще в первых веках новой эры, написанное непростым языком, но скрупулезно дающих практические наставления во всем: аскетизме, творении молитвы, борьбе со страстями и пр. В нем также подробно описываются как искушения, так и достижения. С того времени я начала пробовать делать «затворы», по-своему подражая подвижникам древности.

1992–1996 – обучение в Высшей религиозно-философской школе, где я специализировалась на древнегреческой философии, но также основательно преподавалось христианство (история и богословие). Параллельно произошли три значимых события – открытие моих паранормальных способностей (см. ниже), после чего христианская практика обрела живую реальность, и я сама приняла крещение во Владимирском соборе (1994) под своим же именем «Мария». Далее, я успешно провела 3-месячный затвор (лето 1995 года), а затем школа переехала в помещение рядом с Иоанновским монастырем, и последний дипломный год (1995/96) я пользовалась удобной возможностью ежедневного отстаивания по часу перед мощами св. Иоанна Кронштадского.

Впрочем, философский период прошел в почти полном затворе за книгами – и даже молилась я в основном дома, сначала повесив на шкаф репродукции икон Рублева, а затем соорудив черную доску с распятием, перед которым отстаивала всенощные, часами кладя земные поклоны. Иконостас ограничивался еще иконой Богоматери, а также в нем прочное место занимали св. Серафим Саровский и пр. Ксения Блаженная. Аскетизм как практику «небрежения плоти» я доводила порой до непосильных «подвигов», испытывая свой организм в самых предельных состояниях, сводя к минимуму еду и сон. Есть раз в день недосыта, посыпая еду пеплом, спать всего несколько часов на наклонной деревянной доске – в общем, всякая йога «отдыхает».

Среди моих собственных текстов по христианству наиболее важна неявная рефлексия моего личного опыта в работе «Контролируемое отчаяние (Опыт ереси)», вошедшей в собрание моих философских трудов «Категория привходящего» (т. 1), хотя были и другие статьи. Конечно, я всегда балансировала на грани «воцерковления», принимая Христа в духе, но устанавливая сложные отношения с духовенством. Наконец, после первого выезда в Непал и Индию (1996), где я приняла также буддийское прибежище, я явилась на свое любимое Валаамское подворье, где мне было велено пройти «чин отречения» как допуск к исповеди. Больше меня там не видели! Но это не положило конец глубокому внутреннему отношению к православию и доселе…

Что и говорить, позже индологию я изучала в Русском христианском гуманитарном институте, и даже в странствиях по Азии пользуюсь шансами акцентировать христианскую тему. Не так уж редко мне приходится обращаться к христианскому духовному деланию и при преподавании духовных практик, ведь многие ученики – русские и «в меру» православные.

Часто спрашивают, почему при включении христианства в анализ духовных традиций, я почти не затрагиваю иудаизм с исламом. Несмотря на достаточно широкий культурный спектр, я очень разборчива, да и не пишу о том, что мне не известно на личном опыте. Христианским духовным деланием я занималась много лет параллельно с изучением классической западной философии, то иудаизм с исламом не вошли в практическое русло.

А вот «ученые» связи с иудаизмом у меня были в самый ранний период развития. «Петербургский еврейский университет» никуда не пропал, а ныне называется «Институт иудаики» и даже выдает дипломы государственного образца. Я там преподавала в далеком 1994-м году сразу после его основания среди множества альтернативных вузов, да и сама училась в аналогичном.

Штудируя древние языки и философские трактаты в оригиналах, помимо всего прочего я вычитала всю «Метафизику» Аристотеля на древнегреческом. Слава о моих ученых «подвигах» распространялась среди студентов, а также преподавателей: когда ректор еврейского университета решил ввести у себя знакомство с греческой философией, то меня порекомендовали как ведущую спецсеминара на один семестр. Так я вдруг неожиданно оказалась вхожа в неведомую мне ранее еврейскую научную среду.