Чтение онлайн

— Не вы — так была бы другая. А ее так или иначе бы выслали.

В этот жаркий день я смотрю на Гортензию, на тугие локоны, в идеальном порядке обрамляющие ее лицо, и думаю, что если и писать когда ее портрет, то вот такой. В саду, среди белых роз и блестящих ветвей мирта. Мне кажется несправедливым, что она так мало видела в жизни счастья. Я кладу ладонь на ее руку и успокаиваю:

— Все будет хорошо.

— Вот и граф де Флао мне так говорит, — шепчет она.

Я перехватываю взгляд Гортензии и понимаю, о чем она. Каких-то четыре месяца назад это было бы для меня неслыханным делом. Но при этом дворе меня уже больше ничто не удивляет.

— А как же твой муж?

— Ну… до тех пор, пока мы соблюдаем приличия…

— А при дворе не разболтают?

— Здесь у всех свои секреты, — серьезным тоном заявляет она. — Распускать сплетни ни в чьих интересах.

Я думаю об Адаме, приезжающем из Вены, и, хотя сердце у меня разрывается от любви, я знаю, что он для меня потерян. Я никогда не смогу иметь роман на стороне. Я императрица Франции. И люблю я своего мужа или нет — это никак не должно отражаться на моем поведении. Королева должна служить нравственным образцом для своей страны, всегда показывать на север, и всегда уверенно.

Но я смотрю на Гортензию и впервые в жизни понимаю, что значит черная зависть.

— И тебя не волнует, что ты замужем за Бонапартом, а спишь с Флао?

Щеки у Гортензии вспыхивают.

— Волнует. Но я его люблю, что ж поделаешь? — Она отводит глаза. — И он так добр ко мне. И детей моих он любит. — В ее глазах появляется блеск. — Они ему как родные сыновья.

Как Адам станет относиться к детям, которых я рожу Наполеону? Будет ли он с ними ласков? Или станет ревновать? А может, он вообще больше не захочет меня видеть. Это было бы очень разумным решением.

— Он высокий, даже выше вас. У него необыкновенные темные глаза. Он пишет стихи и играет на пианофорте. Он редко бывает при дворе, но на балу у Полины во дворце Нейи он был.

Я вспоминаю тот вечер. Что-то не припомню мужчину, который подходил бы под это описание. Наверное, его мне не представляли. Мне так о многом хочется ее расспросить: как они познакомились, где они проводят время, когда бывают вместе. Но в тот момент, когда я наклоняюсь к Гортензии, чтобы шепотом начать свои расспросы, появляется какая-то тень.

Я прикрываю глаза ладонью и поднимаю голову: да это камергер Полины! Он весь в белом, от раздувающейся на ветру шелковой сорочки до жокейских бридж. Кажется, что июльская жара совсем не влияет на него.

— Ваша светлость. — Он тепло улыбается Гортензии, затем поворачивается ко мне. — Ваше величество! Император ждет вас обеих у себя в кабинете. Он собирается сделать какое-то важное заявление, для чего вызвал всю родню.

Я смотрю на Гортензию.

— А больше он ничего не сказал? — спрашивает она.

— Только то, что его мать и братья с сестрами должны быть там.

Сердце у меня в груди начинает бешено колотиться. Гортензия быстро поднимается и подает мне руку. После этого мы втроем идем через сад ко дворцу.

— Это, наверное, как-то связано со мной, — тревожится Гортензия. Мы с ней дружно раскрываем зонтики. — Он все еще зол на меня за то, что не сумела убедить Луи собрать армию в Голландии. Может, даже и титула меня лишит.

Однако когда мы подходим к кабинету Наполеона, то застаем императора весело смеющимся с Полиной и королевой-матерью.

— Мария-Луиза! — восклицает он при виде меня, и сразу ясно, что причина для общего сбора какая-то радостная. — Поль, не прикроешь двери?

Я оглядываю кабинет, отделанный красным с золотом и обставленный креслами в тех же тонах. Скольких королей видывали эти стены? Моего дядю Людовика Шестнадцатого уж точно. Подозреваю, в этой комнате укрывались от придворной суеты многие французские правители.

— Пожалуйста, рассаживайтесь, — командует Наполеон, и дамы устраиваются на диванах и креслах, в то время как мужчины продолжают тесной кучкой стоять вокруг императорского стола. Здесь Меневаль и Поль, несколько министров и, наконец, самые важные из наполеоновских советников. — В порядке подготовки к скорой беременности, — начинает он, — я принял решение относительно моего наследника на троне.

Полина с Каролиной переглядываются, а королева-мать пристально смотрит на меня. Пока что мне мало доводилось общаться с матерью Наполеона. Одета она почти вся в черное, и лишь толстая нитка жемчуга на стройной шее оживляет ее лицо.

Она женщина суровая. Даже без этих острых скул и волевого подбородка ее ни с кем не спутаешь. Но она ни во что не вмешивается, и, как говорит Гортензия, ее можно не опасаться. Единственное, что ее волнует, — это Наполеон: его здоровье, его счастье, его нескончаемые успехи.

— Как только императрица забеременеет, — продолжает Наполеон, — наш ребенок будет объявлен Римским королем либо Венецианской принцессой.

Советники Наполеона поворачиваются ко мне, но я лишаюсь дара речи. Полина же восклицает:

— Римским королем?! Но Рим должен принадлежать мне!

— Это кто так решил? — встревает Каролина.

— Я имею право! — настаивает Полина. — Я княгиня Боргезе.

— А он — император Франции!

— Ты не можешь так поступить! — Полина вскакивает, и внезапно все начинают спорить.

— Тишина! — кричит Наполеон, но женщины галдят громче. — А ну, тихо! — гремит он, и в кабинете воцаряется тишина. — Я принял решение. Оно окончательное.

Я смотрю на Полину. Как и ее камергер, она вся в белом, от тонкого муслинового платья до мелкого жемчуга, украшающего ее волосы. Она открывает белую сумочку, достает платок и театрально рыдает в него.

— Своих детей он любит больше, чем меня, — жалуется она. — Я знала, что так оно и будет.

— Это всего лишь титул, — успокаивает королева-мать. Но Полина в ответ награждает ее ледяным взором.

— О каких детях, собственно, идет речь? — недоумевает Каролина. — Если на талии нашей императрицы и есть жирок, то только тот, что она привезла с собой из Австрии!

Министры отводят глаза, а Наполеон наступает на сестер с видом дрессировщика, усмиряющего зверей, способных в мгновение ока его проглотить.

— Ступайте! — приказывает он.

Полина прижимает платок к груди, и Поль выводит женскую часть семейства Бонапартов из кабинета. Когда дверь за ними закрывается и цирковое представление окончено, Наполеон подходит ко мне и берет двумя руками за подбородок.