Избранница Наполеона
Шрифт:
— Даже не знаю, — наконец произносит Франсуа, — кто из них более мстительный — император или его сестрица.
Я закрываю глаза. Для одного дня это перебор.
— Пойду я от вас.
— Куда теперь? — шутит Дасьен: — Прямиком в Сан-Доминго или пока во дворец?
Франсуа поднимается.
— Поль, твое место здесь.
Но ведь я не собирался оставаться так надолго. И чего я достиг? После восьми лет император придерживается тех же взглядов на рабовладение, что и до нашего знакомства, хотя я всеми силами пытался побудить его освободить рабов в колониях — насколько это под силу придворному. Всякий раз, как заболевала Полина, я за ней ухаживал — и все равно здоровье ее только ухудшалось. А теперь, когда я знаю, как она способна поступить с невинным человеком…
Дасьен с Франсуа не сводят с меня глаз, и я говорю как есть:
— Я хочу вернуться домой. На Гаити.
— Но Сан-Доминго разрушен, — возражает Дасьен. — Ты же сам слышал, что рассказывают.
— Да. Мне известно, как французы живьем жгли моих сородичей в котлах. Как они пытали и увечили пленных гаитян, закапывали их на берегу и ждали, пока их не затопит приливом. В Порт-о-Пренсе, — рассказываю я, — императорские вояки созвали всех мулатов на бал. Потом, когда пробило полночь, объявили, что всех мужчин ждет смерть. Их поубивали прямо там, на глазах у жен.
Франсуа с Дасьеном с ужасом смотрят на меня. Но разве это чем-то отличается от тех бесчинств, что творили в Египте их товарищи по оружию, когда Наполеон на двое суток отдал им страну на разграбление и поругание? Да и сам нашел себе объект — шестнадцатилетнюю дочку шейха Эль-Бекри, которого заставили присягнуть ему как новому правителю Египта. Когда же французы стали выходить и Зейнаб кинулась умолять Наполеона забрать ее с собой, он отказался — то ли не зная, то ли не желая знать, что станет с поруганной девушкой в Египте. И ее обезглавили городские старейшины, а когда Наполеон об этом услышал, то лишь пожал плечами. «Если им хочется убивать своих самых красивых женщин — на то их воля», — сказал он. Так стоит ли удивляться, что его солдаты убивали черных на Гаити?
— Война еще не закончилась, — говорю я, — а всю мою семью уже убили французские солдаты.
Дасьен в шоке.
— Извини. — Он взглядывает на Франсуа. — Я не знал…
Я киваю.
— Об этом даже император не знает.
— Но ты понимаешь, что это будет совсем не та страна, из которой ты уезжал? — спрашивает Франсуа.
— Тогда мне есть чем заняться. Возрождением своей родины.
Они смотрят на меня и не верят, и я знаю, что они думают. Зачем кому-то менять цивилизованную Францию на отсталый Гаити, где царит беззаконие, где так жарко и грязно, а города сровнены с землей? Но они никогда не слышали, как шуршат ветвями пальмы на весеннем ветру, будто перекликаясь друг с другом. И не пробуждались от душного дневного сна, разбуженные далекими раскатами грома. Пусть плантации моего отца больше нет, но земля-то никуда не делась!
Глава 19. Мария-Луиза
Фонтенбло
Декабрь 1810 года
— Прочесть вам? — предлагает Гортензия. Она откладывает кисть в сторону. После того как Наполеон в прошлом месяце подарил мне эту комнату, я учу ее живописи. Она хорошая ученица, но, кажется, слишком быстро утомляется.
— О Фердинанде там все равно ничего не пишется, — устало отвечаю я. — А уж об Адаме — тем более.
— Этого вы не знаете.
Но я знаю. Ее мать в бытность императрицей, может, и любила посплетничать, но только не мой отец. Она достает письмо из уже вскрытого конверта и начинает:
«Дражайшая моя Мария! Ты пишешь, что чувствуешь себя лишенной свободы, но уверяю тебя, эти месяцы пролетят быстро, и ты скоро познаешь радости материнства. Господь подарил мне тринадцать детей, и хотя некоторых из них Он очень рано принял назад в Свои объятия, я всегда буду благодарен Ему за их, пускай мимолетное, присутствие на этой земле. Что бы ни ожидало тебя в будущем феврале — мальчик или девочка, живой или мертворожденный ребенок, — знай, что императорский дом Габсбургов-Лотарингских тобой гордится.
В прошлом месяце я отправил к тебе князя Меттерниха с подарком и получил известие, что ты больше не принимаешь гостей мужского пола наедине. Если это так, я сожалею, что это коснулось и князя тоже. Я полагал, у императора больше здравомыслия».
Гортензия опускает письмо, и мы молча глядим друг на друга. Мой отец прекрасно знает, что каждая крупица адресованной мне корреспонденции прочитывается наполеоновскими министрами, тем более письма из Австрии.
— А ведь это реприманд! [10] — говорит она наконец.
— Да, — соглашаюсь я.
После того как в сентябре Наполеон объявил при дворе о моей беременности, он запретил мне покидать дворец. Теперь мне не разрешаются даже прогулки с Зиги. Как будущей матери императорского наследника мне запрещено все, что может быть опасным в физическом и моральном отношении. Когда я попыталась возразить, что, мол, тюрьма не лучшее место для рождения ребенка, он спросил, каких занятий мне больше всего недостает.
10
Упрек, выговор (устар.).
— Да всех! — с негодованием ответила я. — Свежего воздуха, прогулок по саду…
И тогда он приказал посадить зимний сад в самом дворце. А когда этого оказалось недостаточно, чтобы убить скуку, построили еще и студию для занятий живописью.
По правде сказать, в беременности оказались свои плюсы: я, например, теперь наслаждаюсь сном в одиночку, могу есть, что захочу… Сегодня на завтрак пила кофе с густыми сливками и булочками, а вечером буду миндальное молоко со сладкой выпечкой. Но это слабое утешение, если вынужден жить, как затворник в монастыре.
— Надо пройтись по дворцу, — вдруг предлагает Гортензия. Она откладывает письмо моего отца и хлопает в ладоши: — Зиги, ко мне! — Мой спаниель выскакивает из своей теплой корзины рядом с камином и прыгает ей на колени, лижет в щеку и радостно лает. — Ему нужно прогуляться.
Мне хочется нагнуться и взять его, но носить собаку на руках мне уже тяжело.
Я кладу руку себе на живот и улыбаюсь, ощущая внутри легкое движение. Но что если ребенок пойдет в отца? Или еще хуже — в тетю Полину? Я замечаю, что Гортензия с любопытством за мной наблюдает, и говорю:
— Хочу девочку.
Она надевает Зиги ошейник и вздыхает:
— Я всегда мечтала о девочке. Но своих сыновей ни на кого на свете не променяю, — быстро добавляет она. — Даже притом, что они сейчас в Австрии.
Вот бы нам поменяться местами, думаю я.
— И долго отец намерен их там держать?
— Пока Наполеон не призовет его обратно в Париж, — тихо отвечает она. — А это может произойти хоть завтра. А может — и никогда.
— И ты не просила императора за ними послать?
Она смотрит многозначительно.
— Когда умер мой старший сын, и я по нему убивалась, Наполеон обвинил меня в том, что я люблю своего сына больше, чем его. Луи он вернет в Париж тогда, когда ему вздумается, наше мнение тут ни при чем. — Интересно, думаю я, какие приказы он станет отдавать ради нашего ребенка, а Гортензия ободряюще похлопывает меня по коленке: — У вас все будет хорошо, — заверяет она. — Посмотрите, как вам до сих пор везет. — Но меня мучает вопрос, что почувствовал Адам в Вене, когда узнал о моей беременности. Какое уж тут везение! — А если будет мальчик, то вы свою задачу выполнили. — Она поднимается с кресла, Зиги весело лает. — Идем?