Чтение онлайн

Что касается действий, которые обычно считаются скорее религиозными, нежели магическими – например, таких как обряды, связанные с рождением ребенка или с браком, со смертью или трауром; почитание призраков, духов или мифологических героев, – эти действия также имеют свою правовую сторону, иллюстрацией которой могут служить выше описанные погребальные ритуалы. Каждый значительный акт религиозного характера понимается как моральная обязанность по отношению к силам, духам, призракам или вещам, которые являются объектом поклонения; он также удовлетворяет некоторые эмоциональные стремления верующего. Но помимо всего этого, он также включен в какую-то социальную схему, когда некое третье лицо или лица рассматривают этот акт как нечто, являющееся их прерогативой, как то, за что они отвечают и за что получают соответствующее вознаграждение. Например, во время ежегодного возвращения духов умерших в деревню приносят жертвы духу умершего родственника, то посредством этого действия стремятся удовлетворить желания усопшего, его духовный аппетит, который насыщается духовной субстанцией пищи. Одновременно таким образом выражают и свои чувства к умершему дорогому человеку. Здесь в дело вступает определенная социальная обязанность: после того как жертвенное блюдо было выставлено и простояло какое-то время, после того как дух насытился им духовно, его (хотя после такого духовного использования продукт может показаться не лучшим для употребления) отдают другу или живому свояку, который когда-нибудь потом отплатит подобным же подарком {201} . Я не могу назвать ни одного акта религиозного характера, который бы не имел также и побочного социального аспекта, в той или иной степени связанного с основной религиозной функцией обряда. Главный смысл этой функции заключается в том, что религиозная обязанность становится также и социальной.

Я мог бы продолжать обзор различных фаз племенной жизни и шире рассмотреть правовую сторону семейных отношений, уже обрисованную выше; можно было бы также заняться вопросом реализации принципа взаимности в предприятиях большего масштаба. Но и сейчас уже, вероятно, ясно, что частные примеры, приведенные выше, не являются чем-то исключительным и изолированным, что они демонстрируют нам то, что имеет место в любой сфере туземной жизни.

Теперь изменим всю прежнюю перспективу и посмотрим на проблему с другой, социологической, точки зрения. Если вместо того, чтобы делать обзор разных видов действий, поочередно рассмотреть отдельные свойства племенного строя, будет легко показать, что вся структура тробрианского общества основана на принципе правового статуса. Этим я хочу сказать, что притязания вождя по отношению к своим подданным, мужа по отношению к жене, родителей – к своим детям, и vice versa, не произвольны и односторонни, но подчинены определенным правилам и связаны в цепь взаимных услуг.

Даже вождь – а его положение закреплено наследственно, опирается на высоко чтимые мифологические традиции, окружено почти религиозным почитанием, приподнято на высоту княжеского церемониала выражением покорности и суровыми табу, – вождь, обладающий огромной властью, богатством и возможностями исполнять свою волю, должен приспосабливаться к определенным нормам и связан узами закона. Если он хочет объявить войну, организовать экспедицию или устроить праздничное торжество, он должен выступить с формальным воззванием, публично огласить свою волю, посоветоваться со старейшинами, принять в соответствии с ритуалом подношения, услуги и помощь своих подданных и, наконец, вознаградить их за все это по определенной таксе {202} . Кроме того, стоит напомнить о том, что было выше сказано о взаимных правах и обязанностях, вытекающих из супружества, об отношениях между мужем и женой и между свойственниками {203} . Во всем разделении на тотемные кланы, местные субкланы и деревенские общины присутствует система взаимных услуг и обязательств, в рамках которой между этими группами разыгрывается игра «сколько взял – столько дал».

Что касается правового характера общественных отношений, то наиболее достойно внимания, может быть, то, что взаимообразность, принцип «сколько взял – столько дал», безраздельно господствует также в рамках клана и даже в группе ближайших родичей. Как мы уже видели, связи между дядей по матери и племянниками, между родными братьями и даже наименее корыстные из всех отношения между братом и сестрой – все эти отношения основаны на принципе взаимности и плате за услуги. Это именно та группа, которой всегда приписывали «первобытный коммунизм». В антропологическом правоведении клан часто описывают как единое правовое лицо, как единое тело и единый дух. «Исходной клеточкой является не индивид, а род. Индивид является только частью рода», – говорит Сидней Хартлэнд. Это несомненная истина, если рассматривать ту часть общественной жизни, в которой обмен взаимности разыгрывается между такими родовыми группами, как тотемный клан, фратрия или класс. Но как представляется эта совершенная монолитность внутри клана? Здесь опять нам дают универсальные решения, объясняя все «всепроникающим групповым чувством, если не групповым инстинктом», и эти чувства, наверное, должны быть особенно буйными в той части света, которой мы, собственно, занимаемся, – части света, населенной людьми «с таким групповым чувством, которое питает каждый меланезиец» (Риверс). Как мы уже знаем, это совершенно ошибочное мнение. В группе ближайших родственников соперничество, раздоры и неприкрытый эгоизм расцветают самым наилучшим образом и предопределяют характер существующих между ними отношений. К этому вопросу я еще вернусь вскоре, когда мы будем располагать гораздо большим числом фактов, и фактов весьма красноречивых, чтобы окончательно разбить этот миф о родовом коммунизме и идеальной солидарности группы, связанной единством происхождения, миф, недавно воскрешенный д-ром Риверсом и потому угрожающий распространиться.

Указав область фактов, к которым относятся наши выводы, указав, по сути, что закон пронизывает всю культуру и весь племенной строй аборигенов, попытаемся сформулировать наши выводы в более систематическом виде.

В начале первой главы были приведены примеры современных подходов, приписывающих первобытному человеку автоматическое подчинение закону. С этим допущением связаны некоторые выводы более частного порядка, широко распространенные в антропологии и все еще фатально тяготеющие над исследованиями первобытного права.

Прежде всего, если дикарь подчиняется правилам, которые диктует обычай, просто потому, что неспособен нарушить их, то не может быть и речи о какой-либо дефиниции закона, каком бы то ни было разграничении между требованиями закона, моралью, этикетом и различными другими проявлениями обычая. Единственный способ, каким мы можем классифицировать правила поведения, заключается в соотнесении их с теми мотивами и санкциями, которые вынуждают человека этим правилам подчиняться. Таким образом, приняв допущение об автоматическом подчинении всякому обычаю, антропология должна отказаться от любых попыток систематизации и классификации фактов, то есть от того, что составляет первую задачу науки.

Как мы уже видели, Сидней Хартлэнд полагает, что у всех диких племен правила искусства, медицины, социальной организации, ремесла и т. п. безнадежно перемешаны, что они совершенно неразличимы как в сознании дикарей, так и в реальности их социальной жизни. Он неоднократно подчеркивает эту точку зрения: «…То, как дикарь воспринимает подобие, весьма отличается от нашего понимания. Он видит подобие между предметами, которые в наших глазах не имеют ничего общего» {204} . «Для дикаря… политика племени едина и нераздельна… Они (дикари) не видят ничего гротескного или непоследовательного, когда провозглашают во имя Бога кодекс, соединяющий в себе ритуальные предписания, мораль, правила ведения сельского хозяйства и медицины с тем, что мы понимаем как чисто правовые нормы… Мы отделяем религию от магии и магию от медицины; первобытные люди не проводят никаких различений такого рода» {205} .

Тем самым Сидней Хартлэнд дает ясное и точное выражение современных взглядов на тему «первобытной пралогической ментальности» дикарей, их «хаотических представлений» и общей аморфности примитивной культуры. Эти взгляды, однако, показывают только одну сторону медали, выражают только половину истины – если речь идет о законе, то цитированные выше высказывания неверны. Дикари имеют определенное множество правил, которые обязательны для выполнения и лишены всякой мистики; эти правила не установлены «во имя Бога», не поддерживаются никакими сверхъестественными санкциями, но обладают чисто социальной объединяющей силой.

Если определить совокупность правил, конвенций и образцов поведения как систему обычаев, то нет ни малейшего сомнения, что туземец испытывает к ним большое уважение, склонен делать то, что делают и одобряют другие люди. Если его устремления или интересы не идут вразрез с данными правилами, то он пойдет по пути, указанному обычаем, а не по какому-то иному. Сила привычки, почитание традиции и любовь к ней, стремление угождать общественному мнению – из всего этого следует, что обычаю туземец подчиняется просто потому, что это обычай. В этом «дикарь» не отличается от члена какой-либо замкнутой общности с узким горизонтом, например, восточноевропейского гетто, какого-нибудь оксфордского колледжа или секты фундаменталистов на Среднем Западе. Но преклонение перед традицией, конформизм и гипноз обычая только частично объясняют покорное подчинение правилам, идет ли речь о кембриджских студентах, дикарях, крестьянах или юнкерах.

Здесь мы опять ограничим свое рассмотрение одними только дикарями. У тробрианцев существует некоторое количество традиционных правил, с помощью которых учат ремесленника выполнять свои операции. Пассивность и некритичность, с какими эти правила соблюдаются, вытекают из общего «конформизма дикарей», если можно так выразиться. Но в основном они следуют этим правилам, потому что их практическая полезность признается безоговорочно и подтверждается опытом. К тому же существуют и другие указания, касающиеся того, как вести себя в отношениях с друзьями, родственниками, теми, кто выше или равны по своему положению и т. д. Они соблюдаются, поскольку уклонение от их исполнения приводит к тому, что человек чувствует себя (да и выглядит в глазах других) смешным, неловким и неотесанным. Это – правила хорошего тона, весьма развитые в Меланезии и соблюдаемые самым тщательным образом. Кроме того, есть также правила, которые устанавливают способ поведения в играх, спортивных состязаниях, забавах и торжествах, правила, которые являются основой развлечений или каких-то мероприятий и которые каждый соблюдает потому, что чувствует и понимает, что всякие нарушения портят игру, – конечно, когда это действительно игра. Во всем этом, как можно заметить, нет никаких психических факторов, будь то личные наклонности или эгоизм, или даже инерция, которые бы сопротивлялись какому-либо правилу и его выполнение делали бы обременительным. Соблюдать правило так же легко, как и не соблюдать его, и если кто-то отдается спортивному занятию или забаве, удовольствие в этом можно найти только в том случае, если соблюдать все правила, будь то в ремесле, в хороших манерах или в игре.