Чтение онлайн

Луна окосела, и небо - в лоск,

и под нами качается ночь.

Пожал плечами, улыбнулся.

Отчаянными очами

глядит

в наши окна война...

Отхлебнул из чашечки.

Уходишь ты. И жизнь мертва,

И как опавшая листва

слепые, тленные слова...

Чепуха! Бросил...

По радио из Дармштадта транслировали концерт алкоголиков:

Бедный брат,

убойся пагубных страстей!..

Встал, выключил радио, надел коричневый дождевик и вышел со своим голубым велосипедом на улицу...

Сын гитлеровского военного преступника Рудольфа Гесса двадцатитрехлетний Вольф Гесс - отказался служить в бундесвере. Он сделал это не из пацифистских убеждений и не потому, что учел горький опыт отца. Вольф Гесс набивает себе цену и капризничает. "Где гарантии, - пишет он в своем заявлении, - что и меня не будут судить?" Вольф Гесс осыпает проклятиями победителей: он требует реабилитации папаши.

Знакомые успокаивают волчонка: все будет хорошо; учитесь выдержке у вашей матери.

...В небольшом селе на юге Германии проживает женщина - она именует себя на странный манер: "Фрау Рудольф". Это - фрау Ильза Гесс, супруга Рудольфа Гесса и матушка Вольфганга. У нее занятная судьба: с 1927 года член нацистской партии, обладательница золотого партийного знака, гранд-дама третьего рейха. После войны фрау Гесс предстала перед судом, ее оправдали, назвав всего-навсего безвинной "попутчицей". Она удалилась в деревню, занялась огородничеством, но под капустными листьями лежала у нее рукопись книги о "мученике-муже и о любимом фюрере". Рукопись увидела свет: ее издал бывший заместитель руководителя имперского ведомства прессы Зюндерман. Начались протесты, общественность потребовала изъятия подлой книжонки, но "высокий суд" не увидел в писаниях фрау Рудольф ничего противозаконного.

В 1955 году г-жа Гесс открыла пансион "для знакомых и незнакомых друзей". Со всех концов съезжаются в пансион зловещие постояльцы. Здесь не просто вспоминают прошлое. Здесь думают о будущем, оценивают настоящее. Не так давно "знакомые и незнакомые друзья" г-жи Рудольф Гесс выпустили прокламацию, манифест, в котором призвали к созданию неонацистской партии. Среди подписавших манифест - бригаденфюрер СС Карл Церф, один из руководителей "Гитлерюгенда"...

Комплект "Дейче зольдатенцейтунг" за 1960 год. У газеты один лейтмотив: нас обижают. Перед читателем предстают обездоленные эсэсовцы, страдающие генералы, "герои" войны, которых забыли неблагодарные соотечественники. И при этом не стесняются, прямо говорят: Лидице - это хорошо, Дахау - тоже хорошо, воздушная операция против Англии была гениальной.

И уже вновь звучат слова: "Ночь над Германией". В гамбургской газете "Ди андере цейтунг" под таким названием напечатана большая статья.

Там сказано:

"Фашизм жив. Он живет в солдатских газетах, в подстрекательских листках милитаристов, в грохоте реваншистских барабанов - "сладко умереть за отчизну!". Замалчивают ужасную правду - фашизм жив. Сегодня на самом деле рискованно назвать эсэсовского убийцу убийцей, войну - преступлением, а гитлеровского генерала - врагом человечества..."

Ночь над Германией. Над Западом.

И опять сквозь ночь смотрят на меня печальные глаза Анны Франк. Она перешагнула рамки своего дневника: теперь мы знаем о ней гораздо больше знаем, как она жила, как погибла. На сцене это выглядит слишком театрально: шаги на лестнице, грохот прикладов. Все было проще: г-н Франк готовил с детьми уроки. они писали диктовку, г-жа Франк собирала ужинать. В нижнем этаже к хозяину склада явился человек в шляпе, надвинутой на уши, за ним трое полицейских. Человек в шляпе сказал: "Мы хотим осмотреть помещение". Они ничего не нашли и уже собирались уходить, но вдруг решили подняться наверх, на чердак, и человек в шляпе вынул револьвер. Хозяин прошел вперед, подталкиваемый полицейским, и, когда он очутился на пороге комнаты, те, кто скрывались на чердаке, еще ничего не подозревали. Хозяин увидел, как г-жа Франк накрывает на стол, и виновато сказал:

– Пришли из гестапо. Вот так...

Но г-жа Франк ничего не ответила. Человек в шляпе подошел к г-ну Франку, и тот поднял вверх руки.

А потом их увели и повезли всех вместе в Вестерборк, повезли в пассажирском вагоне, и Анна не отрываясь смотрела в окно, на веселые пейзажи Голландии, и это была встреча со свободой, приобщение к жизни, и Анна была счастлива, потому что целых два года не видела ничего, кроме мрачного чердака в Амстердаме.

Разлучили их только в Освенциме, когда Анне, ее сестре и матери приказали идти налево, а отцу направо.

Из рассказов очевидцев мы знаем теперь о том, как жила Анна Франк в Освенциме. Ее содержали в 29-м блоке. Была осень 1944 года. Чувствовалось приближение конца, и комендант, эсэсовская охрана и старосты спешили завершить "ликвидацию". Печи лагерного крематория дымили день и ночь. Людьми овладело равнодушие - атрофия чувств, которая предшествует смерти. Но худая большеглазая девочка из 29-го блока еще замечала, что происходит вокруг. Она сохранила способность улыбаться. У нее не было чулок, и как-то ей удалось раздобыть старые мужские кальсоны. Этот наряд показался ей нелепым, и, оглядывая свои ноги, она улыбнулась.

Она сохранила способность плакать. Однажды, стоя на пороге барака, она увидела, как дожидаются очереди в газовую камеру дети из Венгрии. Голые, под дождем, они стояли по нескольку часов. Очередь двигалась медленно, дети дрожали от холода, и, не выдержав, Анна заплакала в отчаянии от собственной беспомощности. И еще она плакала, когда мимо нее провели в крематорий девочек-цыганок, тоже голых и остриженных под машинку...

А потом был Берген-Бельзен, последний этап. Они должны были умереть, потому что на них распространялись законы, принятые в городе Нюрнберге.

Нюрнбергские законы составлял и комментировал д-р Ганс Глобке, "директор" в имперском министерстве внутренних дел. В тридцать пятом году, 15 сентября, вступили в действие его законы о "чистоте расы" и "о защите немецкой крови и чести". Будущие массовые убийства нуждались в юридическом и "философском" обосновании, бесправие должно было стать краеугольным камнем государственного нацистского права, беззаконие - возведено в закон, разнузданная прихоть человека-зверя - в норму поведения нации.

Доктор Глобке по этому поводу писал: "Государственные и правовые установления третьего рейха должны быть вновь приведены в полное соответствие с извечными законами естества, с жизненными законами тела, духа и психики германца".

Таким образом, фашистская система объявлялась "естественной", "натуральной", разумной, как сама природа. Все было с этой точки зрения оправданным: гитлеровский террор, агрессия, 29-й блок, очередь в газовую камеру...

Д-р Глобке в своих комментариях писал:

"Учениям о всеобщем равенстве и о неограниченной свободе личности перед государством национал-социализм противопоставляет здесь суровую, но необходимую доктрину естественного неравенства людей. Из различия между расами, народами и отдельными людьми неизбежно вытекают различия в правах и обязанностях индивидуумов".

На практике подобное различие в "правах и обязанностях" целых народов свелось к тому, что любой гитлеровский ефрейтор считал себя вправе терзать и насиловать прекраснейшие европейские страны, издеваться над русскими, над украинцами, над французами, над чехами и поляками и - на "законном основании" - искренне полагал, что "естественной обязанностью" этих народов является рабское повиновение ему - немцу, ефрейтору, господину...