Чтение онлайн

Позже житель Кепши, старый охотник Иван Павлович Горик, говорил ему, что тоже встречал это животное в тех же скалах и что считает его скальным котом — разновидностью обыкновенного дикого кота, приспособившейся и по цвету, и по строению тела, и по образу жизни к условиям особенно крутых и безлесных участков здешних гор.

…На берегу Бзыча нам встретился пешеход с рюкзаком за плечами, в военной фуражке с черным артиллерийским околышем, в пиджаке и брюках навыпуск. Никита Иванович приостановил лошадь и заговорил с ним.

Прежде чем он назвал мне пешехода, я уже сам по короткой верхней губе, открывающей кипень зубов, сдержанно-скупой улыбке и суховатому носу с горбинкой, энергичному вырезу ноздрей узнал старшего лейтенанта Петра Федотовича Шабло, о котором мне говорил в Бабук-Ауле его брат — Кузьма Федотович. Только он смуглее своего брата.

Петр Федотович тоже охотник и следопыт по призванию. Раз ему пришлось даже сойтись врукопашную с медведем, в которого он неудачно стрелял. Слегка задетый пулей, зверь поднялся на дыбы и пошел на стрелка. Ножа у Петра Федотовича, как на грех, не было. Он ткнул стволом ружья в пасть медведя. Одним ударом лапы медведь выбил и отшвырнул прочь ружье с переломанным прикладом и снова пошел на охотника, стремясь его облапить. Стараясь держать голову и живот как можно дальше от медведя, Шабло сунул ему в рот одну руку и стал крутить зверю язык, а другой сдавливал горло. Медведь напирал, пытаясь схватить противника и добраться до его живота и головы. Шабло не давался, а медведь жевал я грыз ему руку, царапал когтями бока и плечи. Они долго кружились так на месте. Наконец Петру Федотовичу удалось оторваться от медведя, столкнув его с откоса, и заскочить за толстое дерево. Медведь обежал за ним вокруг ствола несколько раз, но поймать не смог. Петр Федотович заскочил за другое дерево, потом за следующее — медведь потерял его и ушел.

Когда Шабло доставили в больницу в Сочи, на его теле было сто двадцать четыре раны.

Охотничья зоркость, расчет и самообладание пригодились Петру Федотовичу и на фронте. Он, как и его брат, был и снайпером, и автоматчиком, и артиллеристом.

До войны он был одним из организаторов колхоза в своем селе и председателем сельского совета. Петр Федотович — инвалид Отечественной войны. Он имеет девять тяжелых ранений и девять правительственных наград, четырежды орденоносец.

Победа над Германией застала его на посту помощника коменданта Бухареста. Петра Федотовича неудержимо потянуло на родину, в колхоз. Он демобилизовался. И вот сейчас он скромный сельский работник — заведующий кооперативной базой в своем горном селе.

…Чем ближе мы спускаемся к Солох-Аулу, тем все больше самшита по обеим сторонам шоссе, тем он выше и гуще. Вообще по своей щедрости, яркости и непролазной гущине и путанице лиан растительность здесь почти приморская. Во дворах колхозников, когда мы въезжаем в Солох-Аул, я вижу все то, что растет на самом побережье Черного моря: и инжир, и хурму с свежезеленой листвой. Там и здесь бананы мерно качают на легком дующем с моря ветре огромными светлозелеными мечевидными листьями, растущими прямо из верхушки толстого чешуйчатого ствола.

На южных солнечных склонах этих гор, укрытых от губительных северо-западных ветров, скоро закудрявятся пышные-шарообразные кусты новой кубанской культуры — чая, продвигающейся все выше от морского побережья. Сюда проникнут и плодоносящие золото цитрусы.

Утром следующего дня добираюсь до отстраиваемого моста через одну из речек, пересекающих горную дорогу, и отсюда на попутном грузовике — до Дагомыса.

Налево, при въезде в Дагомыс, на обращенных к морю, залитых солнечным светом склонах холмистых предгорий тянутся кудрявыми ровными рядами чайные деревца. Это плантация совхоза Дагомыс. Душистый кубанский чай уже завоевал широкую известность своим прекрасным ароматом и вкусом.

Дагомыс — это целый городок, полный зелени, солнца и воздуха. Он расположен на самом берегу моря. Отсюда идут на Сочи катеры — морские трамваи, и от пристани катеров по гладкому гудрону шоссе — рейсовые автобусы.

Меня манит к себе спокойная, чуть затуманенная голубизна моря. Но морской трамвай отходит только через час, и я сажусь в готовый отправиться автобус. Взгляд отдыхает на беспредельной нежной голубизне и ультрамарине вечереющего моря. Оно все время провожает нас справа. В лицо дышит легкий соленый ветер.

…Пересев в Сочи на другой автобус, я вскоре был уже в Хосте. С рюкзаком за плечами поднимаюсь к домику на горе, в котором живет заведующий заповедной тисово-самшитовой рощей ученый лесовод Петр Давыдович Лазук.

На середине подъема, поворачивая за поросший густой зеленью выступ, я столкнулся с человеком в белой фуражке и белом костюме, спускавшимся мне навстречу. Я уже почти миновал его, как он меня окликнул. По хорошо знакомому голосу и продолговатому шраму, темневшему над правым глазом, отчего бровь, словно выражая удивление, поднималась кверху, я узнал Михаила Сафоновича Пономаренко. Но где же его толстая суконная кепка с задорно заломленным козырьком, выцветшая под дождями и горным солнцем гимнастерка, всегда перетянутая патронташем с медвежьим кинжалом в деревянных ножнах на нем, и сыромятные поршни наружу шерстью?

Передо мной стоял, несомненно, он и в то же время как будто совсем другой человек: с головы до ног блистающий белизной, чисто выбритый, стройный.

— Привет, Михаил Сафонович! Что это вы так разодеты: отдыхаете в санатории?

— Нельзя иначе. Я встречаю отдыхающих в наших местах и показываю им тисово-самшитовую рощу. Я теперь здесь старшим наблюдателем.

Только тут я обратил внимание, что на околыше его белоснежной фуражки синели эмалью два перекрещенных дубовых листка с бронзовыми желудями.

— Я скоро вернусь и зайду за вами. Ночевать будете у меня. Посмотрите, какой теперь у нас с Анной Емельяновной дом, — узнав, что я иду к Петру Давыдовичу, говорит Пономаренко.

…Я нашел Лазука на веранде. Сквозная решетка ее была вся обвита виноградными лозами, отягощенными янтарно-желтыми гроздьями. Внизу, на садовой зеленой лужайке, стояли домики ульев, и над ними, жужжа, роились мохнатые пчелы. Все это — дело рук Петра Давыдовича: два года назад не было ничего похожего.

Мы беседуем в тени веранды. Петр Давыдович рассказывает мне о том, как он осуществляет свою творческую мечту — превратить тисово-самшитовую рощу в живой музей природы, и как восстанавливается и развивается замечательная растительность рощи.

Поблескивая круглыми очками на румяном лице и время от времени приглаживая ладонями по-мальчишески взъерошенный светлорусый чуб над высоким лбом, Петр Давыдович говорит с твердым белорусским произношением, которое как-то резче подчеркивает значение его слов.

— Мы сейчас изучаем естественное возобновление наиболее ценных пород: самшита, тиса, дуба, горного клена, каштана, кавказской липы. Нами заложено двенадцать пробных площадок в различных растительных ассоциациях и на разной высоте. Самая высокая точка рощи на склоне Большого Ахуна — пятьсот пятнадцать метров.

Нас прежде всего интересует самый характер насаждений. Они в Хостинской роще сложные, смешанные, очень многообразные по своему составу. Тут и реликтовые виды, и эндемичные, и встречающиеся в других местах, а среди них вечнозеленые, и лиственные, и хвойные с обилием лиан.

Характер насаждений и состав их играют огромную роль. Например, если самшит выставлен на свет при рубке насаждений, рост его замедляется, а самшит, живущий под пологом леса, дает хороший прирост и развивается прекрасно.