Чтение онлайн

Бегу я в прошлое назад, стараюсь побыстрей,

Размахивая по пути руками, как ребенок.

Хочу я в прошлом оказаться поскорей,

Смотрю – ну, вот оно, в котором вырос я с пеленок.

Военные года: мой милый двор,

Обвешанный поношенной одеждой на веревках.

Там полусонный дворник подметает сор,

Оставленный вчера в бутылочных осколках.

В углу под деревом щелястый древний стол,

За ним вчера играли в карты, пили воры,

А я сидел, смотрел на опохмелку и рассол

И слушал непонятные мне разговоры.

Я ждал, когда же во дворе появятся мои друзья —

Суббота, в школу нам ходить не надо,

Когда ж затеется дневная чехарда,

Где игр не перечесть – душе отрада.

Игр строгий ритуал не соблюдали мы,

Сперва мы в «Штандр» играли до упаду,

Затем от «Палачей и воров» получали синяки,

И руки были синими от беспощадного удара.

Затем, кто денежку имел, тот в «Рассыши»

Лупил о стенку, серебро стирая напопало,

Нужна здесь точность, тут ты не спеши,

Чтобы монетка в столбик денежек попала.

Поднадоест? Тут «Чижик» тут как тут:

Брусочек, заостренный с двух концов, и метками по краю.

Лаптой как дашь – он вверх, мой друг,

И вот соседское окно он от стекла освобождает.

А «классиками» поисчерчен весь асфальт.

В московских школах мел уворовали.

Девчонки прыгают на ножке на одной – отпад!

Hy, что такое отдых, мы не знали.

А прыгалка крест-накрест – красота!

Прихлоп, притоп, через одну иль через двое.

Как мячики резиновые отпружинивают, чудеса,

Подпрыгивают, ловят миг, и от веревки, чтобы снова.

Затем на пару километров стрелки по стенам —

Здесь в «казаки-разбойники» играют.

Приходит время кушать. По домам!

Родители чего-то в играх ничего не понимают.

Затем я на Тверской газеты и поштучно папиросы продавал,

Которые с шести утра добыл, как – сам не знаю.

За ними в очереди я длиннющей отстоял,

От утреннего холода или дождя страдая.

Зато венец моей торговли и трудов – велосипед,

А ну-ка, махану за двадцать, да на водное «Динамо».

Почищу лодочки, да погребу веслом: «Привет!»

Ну, затрудился я совсем и позабыл, а как же мама?

Темнеет. Мама вся в слезах на подоконнике, и ждет:

«Эх, всыпать бы сыночку дорогому!»

А вместо этого, когда домой придет,

Ну, легкую пощечину отвесит, как чужому.

А вечер, вечер… Мне 11 годков почти.

В «садовника» мы с девочками поиграем

Или в «колечко» – тоже по пути,

Какое-то влеченье просыпалось, а какое? Мы не знали.

Темнеет. На окне трофейный патефон,

Скрипя иголкой, танго он играет,

Там вперемешку взрослые и дети – не кончайся, сон,

Вдруг ты не повторишься? Так бывает.

О, дорогое детство – недосып и недоед,

Меня ты солнышком во сне на старости встречаешь.

Уж 76-й пошел, прошло так много лет,

О, сон, как я признателен тебе, ты сам не знаешь.

Старею потихоньку, но когда-нибудь тогда

Закончится моя зависимость от тела, знаю.

Свободной птицей в детство полетит моя душа,

В те времена, где счастлив был, где солнышко сияет.

И там, вот в этом-то дворе, как в прошлые года,

Друзей из детства незабвенных дней я повстречаю,

И снова, как при жизни, как всегда,

Я игры детские любимые, мной не забытые, переиграю.

Москвичам

Смеркается. Смотрю – зажглось московское окно,

Внезапно теплым светом абажура облитое.

За ним когда-то детство нежное мое прошло

И вдруг сейчас махнуло крылышком мне снова.

Москва моя, Москва шестидесятых,

Москва ушедших вдаль щемящих лет,

Наивная и милая Москва людей невиноватых,

Она из прошлого передает моей душе привет.

Та, по утрам умытая машинами Москва,

Тверская с липами к шести вся чистотой сверкает,

Перекликаются, спеша, на тротуарах голоса,

И стайки школьников синичками туда-сюда летают.

О, Детство милое, неповторимое, ушедшее давно,

Тебя в окне московском наяву как будто вижу,

Я слышу голос мамы, что кричит в окно:

«Ты где пропал, пострел! Слезай сейчас же с крыши!»

Быть может, через грусть дождя его увижу вновь:

Появится лицо мальчишки в зеркале былого,

И заволнуется в воспоминаньях кровь,

И возвратит из прошлого картины времени иного.

Какое тайное движение в душе моей

Вдруг вырвалось, и вверх к окошку подлетает

В волнительном желанье встретиться скорей

С тем детством, что ушло, куда – никто не знает

И после затяжной зимы приходит, наконец, весна.

И мимо окон проходя, глаза наверх я поднимаю.

Тогда я вижу, как моя невеста у окна

Воздушным поцелуем каждый день меня встречает.

А за весной приходит лето, осень и опять зима,

Там за окном стоит старушка в радости, печали —

Моя любимая и верная подруга и жена,

С которой прожили мы жизнь, других не огорчая.

Теперь уже никто не бросит взгляд в окно

С тем абажуром – тем, который с теплым светом.

Другие люди там живут давным-давно,

Да обогреет их Господь любовью и приветом.

«Московских окон негасимый свет»,

В моей душе пребудешь ты от юности до смерти,

Со склона моего я буду посылать тебе привет,

Пока не кончатся мои земные круговерти.

Я в разных городах и странах побывал не раз,

Но ни в одном окне ни разу не приметил

Тех с детства моего московских добрых глаз,

Которыми Господь так много москвичей приветил.

Как жалко, но ведь надо уходить когда-то в путь,

В тот дальний путь, который в дымке тает,

Тот, из которого, возможно, мне не заглянуть

В те окна дорогие. А ведь может, загляну, кто знает.

О детства милая пора, которая не возвратится,

Она ушла и не вернется никогда.

Ну, хоть во сне мне снова очутиться

Средь ребятишек нашего двора.

Хотя б во сне зайти мне в дворик детства,

Воспоминаньями, мой дорогой, к тебе прильну.

Взамен семидесяти пяти, тяжелого наследства,

Вприпрыжку я туда мальчишкой побегу.

И вот случился сон из детских книжек,

Но почему-то он немилосерден и суров,

В том дворике уж нет девчонок и мальчишек

А вместо них я вижу в детство впавших стариков.

Ровесникам

Как же хочется вернуться мне обратно

В тот далекий год сорок второй,

На Тверской в «Филипповской» вдруг оказаться,

Что семье моей была кормилицей родной.

Этот магазин построен был купцами,

Он «серебряного века» роскоши пример,

По стенам расписан мастерами,

Гениальности которых это не предел.

Потолки в лепнине, статуи и вазы,

Стилей смесь – барокко и ампир,

В том «серебряном» когда-то начинаясь,

Был построен булочная-магазин.

Трюфеля, конфеты Лондона, Парижа,

Монпансье и торты от «Дюрра»,

Кофе колумбийский и «Буше» воздушный,

А «эклер», «Наполеон» – как радовалась детвора.

Потолок, искусство – хоть в музеи,

И орнамент в золоте виньеток – только и всего,

А внизу теперь прилавок грязный – хлеба крошки,

Бублики засохшие на связке, больше ничего.

Пять утра – вся очередь на улице тиха,

Ждут, когда с Кремлевской шесть пробьют,

По пятьсот на взрослого и триста на ребенка

Через час по продуктовой карточке дадут.

Хлеб величиной с кирпич, два килограмма весом,

Нет пшеницы, он наполнен кукурузой и водой.

Под прилавком мальчик восьмилетний

Ждет упавшей крошки хлебушка одной.

На весах на грязных с птичьими клювами

Гири проржавелые рядком стоят,

Сзади продавщицы черными хлебами

Через час голодных женщин оделят.

Очередь такая же, как мать моя,

Только косточки, обтянутые кожей,

Смирненько стоят и ждут пайка,

Уж и на людей почти что не похожи.

Там старушки с таксами, и в шляпках ждут,

Веком недобитые и тишайшие интеллигенты,

Таксы, растолстевшие, с бельмами рядышком стоят,

И в одышке ждут открытия дверей момента.

Через много лет я понял, почему

Те собачки безобразно растолстели,

Им старушки отдавали часть пайка,

Ну, а сами-то не доедали и худели.

Сталин их мужей загнал в концлагеря,

Сыновья на фронте воевали.

И собачки для старушек были, как дитя,

Их от них чекисты, к счастью, не забрали.

Форма отвечает часто содержанью,

Но бывает вовсе и наоборот.

В данном случае ну, ничего не совпадало,

Роскошь по стенам и наверху,

внизу – изголодавшийся народ.

Часика так через три, через четыре,

При терпенье, при таких вот чудесах,

Двести граммов, слепленных из крошек,

Хлебушка оказывалось у меня в руках.

Этот пир – из всех пиров на свете,

Ну, какие там «эклеры» и «буше»,

Этот круглый и заветный хлебный шарик

Рай дарил – и телу, и моей душе.

Вот семьдесят прошло, я снова на пороге

Булочной «Филипповской» стою.

И о форме, отвечающей за содержанье,

Ничего теперь не говорю.

Вроде все на месте – живопись, продукты,

Все вокруг разглядываю, не спеша,

Сердце больно сжалось – я не вижу

Под прилавком крошки собирающего малыша.

Ровесникам-москвичам

Ну, как мне сделать самокат,

Что был всегда моей мечтою?

Для взрослых – это так себе пустяк,

А он во сне и наяву стоял передо мною.

Ну, как и где подшипники достать

В тот голод, холод, да война со мною.

Как с самокатом во дворе мне встать

Перед военною оборванною детворою.

И как металл достать, скобу согнуть

И дырки высверлить потом для шпонки.

А доски стырить где – эх, где бы отвернуть,

Ведь это трудно так, как мне в стогу найти иголку.

Эх, доски-доски – легче на луну слетать!

Ведь люди все собрали до последней щепки,

Ведь холод с голодом несовместимы – надо это знать.

Ну, нету способа достать, ну, нет зацепки.

Хотя идея есть, а шкаф на что?

Там стенка задняя с толстенными досками:

Они-то мне важней, чем шкафу, ведь ему-то все равно,

И может, мама не заметит – нет, едва ли…

Они теперь мои – какая красота!

А оси для подшипников – от стула их изымем.

Ну, будет, стол немножечко кривой, то это не беда.

Придется ждать, что мама в гневе вдруг предпримет.

Вот шкаф с дырою позади и стул кривой стоит,

Зато в руках держу подарок небывалый.

А что нам не на чем сидеть – то Бог простит,

Ведь самокат почти в руках, а это уж немало.

А дальше – больше – слесарь не простак.

Пол-литра требует негодник за работу.

А мамин кошелек – он не запросто так.

Ну, одолжу тихонечко – уж не такое преступление – охота.

Эх, самокат, ты весь погряз в грехах, как я.

Ответ за них сторицей получу – я это знаю.

Ах, за сто бед один ответ я получу, друзья,

Ну, а пока до самоката руки мамы не достали.

Волшебный грохот – повторись на мостовой.

Когда подшипник на асфальте искры выбивает.

Сладчайший звук шопеновский разлился надо мной.

Уж голова седа – а звук меня не оставляет.

Не нужен мне «Порше», судьбою я богат.

О, время, смилуйся и возврати меня в былое.

Отдай мне мой лЛюбимый Самокат назад.

Клянусь, я ничего не попрошу до моего предела боле.

Дней светлых детства не забуду никогда,

Тех дней, когда я с Козеяткиным сидел на задней парте.

Ну, что сказать, ведь в третьем классе были мы тогда,

Мы в пуговички резались, хотя с большой оглядкой.

Боялись, что училка с грозным взглядом, как всегда,

Упрется в Фингера и пуговички дорогие вдруг отнимет,

И нас склонения, спряжения и точки – тут беда,

Заставит выучить, из класса выгонит,

ну, что-нибудь предпримет.

Ну, вот и кончился зануднейший урок.

Мой друг сказал: «Пойдем ко мне домой, там доиграем».

Вприпрыжку побежали, отперли дверной замок,

И там я заразился страстью, сам того не зная.

Аквариум огромный на столе стоял.

Там через воду пузырьками воздух шел, вскипая,

Он в голубой воде средь зелени шуршал,

Таинственный, вокруг себя красивых рыбок собирая.

Улитки с усиками медленно скользили по стеклу,

Рельефом горки из песка дно устилали,

Растения ветвились к лампам в высоту,

И гуппи оперением своим сияли.

Кабомбы и людвигии пастельной красотой цвели,

И меченосцы, рубры там, перемежаясь, проплывали,

А попугаи водные в горшке гнездо свили,

Икру там положили и горшок ревниво охраняли.

Резвились барбусы там полосатою толпой,

И черным бархатом моллиенезии глаз поражали.

Мне было в том сорок четвертом десять лет – большой!

Мне разноцветьем рыбы душу потрясали.

Я прибежал домой, спросила мама: «Что с тобой?

Ты потный весь, и почему ты запыхался?»

Я с ходу выпалил: «Хочу аквариум большой».

Два года сигареты штучно продавал и до него добрался.

И вот мечта сбылась, вся в голубом была она.

Вот он передо мной живет особой жизнью,

Там свет, тепло, там хорошо – хрустальная вода.

А я и мама в холоде и голоде, после войны в родной отчизне.

Судьбы чудесный случай просто подсобил,

Две рыбки барбусы вдруг кинули икру на счастье,

Четыре сотни крошечных мальков я получил,

И продал их, когда большие стали, в одночасье.

За пару лет поднаторел на разведеньи рыбок я.

И «птичий рынок» стал вторым мне домом.

Мои труды поддерживала вся семья,

На рынке каждый покупатель-продавец стал мне знакомым.

Я по субботам и по воскресеньям в пять утра вставал.

И было все равно, то лето или стужа,

Две банки с рыбками я к телу прижимал,

Чтоб не замерзли, воздуха хватало, не было им хуже.

При минус двадцать на морозе рыночном стоял,

А одежонка жуть – в чем был одетый,

Замерзнуть рыбкам никогда я не давал,

И баночки мои теплом от тела были греты.

В той абсолютной нищете я шкаф купил,

Затем на радость маме я диван добавил,

А брат из красного из штапеля портьеры вдруг добыл,

Господь от голода нас навсегда избавил.

Вот так и жили, рыбки в доме поселились навсегда.

Икрою разных рыбок был я весь обсыпан.

И если б можно было есть ее тогда,

Все гости бы от пуза были сыты.

Мне было сорок, за неонов взялся я,

За рыбку, что была почти неразводима,

Такая крошечная и не виданная с амазонки красота

Фосфорицирует, зеленая – по телу красной полосой пробита.

Такая вот красавица, но как мала икра,

Ну, только в микроскоп ее увидеть и не сразу.

Ну, а вода, в которой мечет – эх, вода,

Должна особой быть, ее не сделаешь так просто по заказу.

Тут катионы, анионы, трубки, прочая вся ерунда,

Потом нужна ей жесткость и кислотность,

И мечут в темноте, и пара не всегда годна,

И не подходят друг для друга, вот такая подлость.

Восьмым я был по всей Москве,

Зато возможность рыбка та дала до самого отъезда

Все оплатить драконовские деньги, и позволила семье

Всей выехать, а выезд был не безвозмездным.

Ах, «птичий рынок», не похожий ни на что.

Там птичий перепев и в клеточках невиданная живность.

Там ржанье лошадей, гримасы обезьян в лицо,

Там тысячи людей, ему противна неподвижность.

Толпа бурливою толпой средь продавцов рядов,

С детьми за ручку двигается – нету остановки.

«Эй, ну, кому для рыбок дафний, червяков,

Кому мотыль, циклопы», из рядов несется звонко.

Там попугаи, вылетевшие из клетки невзначай,

На ветках кувыркаются с гортанным криком.

Там интерес в глазах людей – тут ты не подкачай,

Обманут, подведут, обокрадут, приедешь с дохлой рыбкой.

В нем жизни суть всегда отражена,

Ведь жизнь – тире между рождением и смертью,

А рынок – нескончаемая радостная кутерьма,

В которой неподдельный интерес и удовольствие, поверьте.

С тем рынком можно бы сравнить балет,

Где воздухом и легкостью проникнута его природа,

Или с катаньем с горок прямо в пухлый снег,

Куда ты падаешь, смеясь, в хорошую погоду

Или с купаньем детским в речке можно бы сравнить такой,

Где хохот, где веселье, где свобода,

Разбросаны там брызги бриллиантами – такое может быть —

Вдруг рассыпаются, и люди рады искренне игрой природы.

Где люди тратят жалкие последние гроши, о них им не тужить,

Без жадности и тратят с удовольствием – поверьте,

Чтобы питомцам купленным при ласке жить.

Там жизнь кипит, бурлит там в интересе, все как дети.

Эх Запад! Запад! Русским представляешься загробьем ты, Так

Достоевский обозвал тебя когда-то,

Там зоомагазин без человечьей суеты,

Как кладбище существ живых,

он выглядит так неприглядно.

А где же страсть у покупателя, ее не вижу в нем,

Прилизано все чистенько, все по закону,

Все гладенько, конечно, Маскарад при том,

Два раза в год бывает все равно здесь нет души трезвона.

Как я мечтаю сладкий сон цветной увидеть тот,

Что с рыбками, прижатыми к груди, стою когда-то,

Не получается, ко мне он не идет.

Забыл меня тот сон, но я ведь в этом вовсе и не виноватый.

Ну, пожалей меня, приди скорей ко мне,

И в сновиденьях молодости дай мне повторенье.

Хочу я видеть «птичий рынок» хоть во сне,

И слышать церкви колокольный звон по воскресеньям.

P. S.

Теперь я понимаю, как своими выходками маме навредил,

Один ведь после «птичьего» не возвращался,

То вдруг вонючую лису, бывало, и волчонка приводил,

И от мочи животных наш паркет стоймя поднялся.

А сколько зайцев и клюющихся ворон,

Отметили пометом все полы в квартире,

О черепахах, грызунах поговорим потом,

Но легуанов не было, наверно их осталось мало в мире.

Мой «птичий рынок», для людей ты просто рай,

Где братья наши меньшие нас ожидают.

Ты их люби, ухаживай за ними, их не обижай,

Они так хороши, они тебя любовью окружают.

О, наш московский двор – мы были обогреты,

Всегда он теплым был и солнышком согрет,

В те времена моя жена жила в среде военных,

А я рос в центре, там, где красный Моссовет

А дождик детства никогда я не забуду,

Он дробной каплею по крышам колотит.

И с туфлями в руках, прыжками через лужу,

Девчонка из двора к свиданию спешит.

Мальчишка из двора бумажный свой кораблик,

В искрящейся воде вдоль тротуара запустил.

Другой мальчишка солнечный свой зайчик

Осколком зеркала прохожим засветил.

Другой у теплой стенки, солнышком прогретой,

К большущей мухе нитку привязал, и вот

Она летает на огромном расстоянье

И недовольно там жужжит, как самолет.

В подвальном сумраке старинные редчайшие монеты

Так, между прочим, находили в те года.

И в «расшиши» их в пух и прах о стенки разбивая,

Не понимали, что мы делали тогда.

Монеты весили по сотне граммов, может.

Лица царей из серебра отлиты профилем.

И этот профиль так стирался на асфальте,

Что дворовой асфальт светился серебром.

Ах, сколько натворили всяких дел мальчишки,

И в том, что делали, не понимали ничего,

Не знали, к счастью, нумизматы все про это,

А то, наверняка, лишились бы сознанья своего.

В углу мальчишки, что постарше, и девчонки

Затеяли играть в футбол – эх, эта детвора.

И в тысячи осколков разбивались стекла,

Поставленные только лишь позавчера.

Играли часто мы с чекою на гранате,

Чеку могли бы вырвать из нее – какой скандал.

Бог защитил – могли б мы это сделать,

И этих бы стихов я никогда не написал.

Война все стерла цены, кроме жизни.

А игры наши были – вот сплошной задор —

Столетней давности бесценные дагерротипы

Осколками ушедших жизней покрывали двор.

А в ожиданье вечеров – сплошные муки нетерпенья,

Когда же заиграет, наконец, трофейный патефон.

До трех утра двор утопал в волшебных звуках танго,

Которые нам всем дарил, скрипя иголкой, он.

Жене

Ну как проходит зимний день,

Проходит слава Богу по-немногу,

Мне 76-ой, ну, кажется предел,

А все равно в заботах и тревогах.

Когда-то мне одна сказала так,

После шестидесяти у человека нет мечтаний,

Он как растение и не идет ему никак

Иметь желания – иметь мечтаний.

Как легковесно заявление звучит,

Безапеляционно сказанное ею.

Она не понимала, что и говорит,

Пусть доживет до этих лет, Бог с нею.

Встаю, но не легко, как раньше было, вот

Любимая моя жена со мною рядом,

А мыслей в голове не в проворот,

Как облачка бегут, но не во сне отрадном.

Года словно палач над головой,

Казнит нас время снегом осыпая,

Молюсь за женщину, которая со мной,

За женщину, которую уж пятьдесят я знаю.

И все равно я вижу в ней ту красоту,

В которую влюбился я когда-то,

Она мне украшает жизнь, поэтому живу,

Она со мною, не Ксантипою Сократа.

При всех грехах моих, любовь я к ней храню,

Она любовь мою навеки заслужила,

Она святая женщина и преданность свою

Мне без остатка в жизни подарила.

Когда встаю, молюсь за сына и жену,

Я Господа благодарю за день насущный,

Дать всем хорошим людям по добру,

И подбодрить меня в заботах сущих.

Затем почистить, дать еду коту,

Которого с женою любим мы безмерно,

Он умный, поумнее нас, и потому

Ему внимание оказываем непременно.

Похолодало, время растопить камин,

Подарит он тепло моей любимой,

Она берется за уничтожение морщин,

Борьба со старостью кусочком льда – долой морщины.

Затем уборка в доме – хватит на двоих,

Да завтрак приготовить – нужно время,

Затем немножко надо почесать язык,

Проблемы сына обсудить, ведь тоже бремя.

Он врач, и денежки идут большим трудом,

А тратит их налево и направо без раздумья,

И к сорока шести лишился он почти всего,

Ну половину бывшего, полпенсии – безумье.

Ругать нам стыдно сына-добряка,

Но страх – уйдем, а он останется без денег,

На обсуждение проблем уходит два часа,

А толку что ругать, ведь не бездельник.

Зато бездельнице-жене досталось все,

Полпенсии и содержание на годы,

Которые хватает ей на все про все,

А нам на старости душевные невзгоды.

Затем, если жена больна, готовлю ей обед,

Хотя обед тот ест она с опаской,

Невкусно, в этом тот секрет,

Что я спешу писать стихи, не до обеда, ясно.

Затем пишу стихи, зачем не знаю сам.

Быть может опыт жизненный влияет,

О смысле жизни, о любви, что Фрейд сказал,

Часа четыре писанина занимает.

Награда Божия за прошлые труды,

Которые всю жизнь меня с женой сопровождали,

Поверили мы в Бога – божьей красоты,

Которую на старость лет нам дал не забываем.

Сынок наш забывает заповедь, что чти отца и мать,

А это значит слушайся советов,

Которые единственно те люди могут дать,

Которые к нему в любви – одни на целом свете.

Эх, надо бы доубирать, а сил тех прежних нет,

Их операции тяжелые, года отняли,

Уборку пылесосом начинать, аж нет,

Пыхчу, а надо, чистоту все время соблюдаем.

Закончено, ну, время нам поговорить,

И в книжке почитать чего не знали,

А после ужина камин топить,

Чтоб вечер и в тепле и без печали.

Поговорить всегда нам есть о чем,

Ну посмотрите все подорожало,

А пенсия то прежняя, правительству все нипочем,

Что за услуги и лекарства платим мы немало.

Не понимают наверху, что рубят сук,

Тот на который сели так уютно,

Ведь сами станут старыми, услышат стук,

Своих костей, ох будет бесприютно.

Ну, почему не сделать скидку старикам,

На транспорт, на лекарства, ведь не обеднеют,

Не могут, денежки ведь не пойдут в карман,

А по-другому воры не умеют.

Ну ладно, с Божьей помощью святой,

Ведь в жизни не такое мы видали,

Хлеб есть, над головою потолок сухой,

Уют домашний, мы работою создали.

Вот вечер наступил, у телевизора сидим,

Так редко что-то ценное, убийства, делать что не знаем,

Насилие, порнуха, весь сюжет один,

Чтоб душу разложить, зачем, мы понимаем.

Они-то знают наверху, зачем все так.

Затем, поуправлять-то легче дураками,

Чем умными, он ведь не такой простак,

Что слушает и хлопает ушами.

Как жаль, что раньше мы от Бога были вдалеке,

В России заповедям не учили,

А с возрастом мы к Богу подошли,

И двери замкнутые от сердец ему открыли.

Какая радость, счастье мы уж не вдвоем,

Без Бога сколько мы ошибок совершили,

По жизни мы теперь втроем идем,

Не осуди нас Господи в своей господней силе.

Позволь достойно место нам занять,

В той бесконечной дали, где в туманах,

Придется нам когда-нибудь перед тобой предстать,

Где жизненных нет миражей и жизненных обманов.

Однажды в Африке, известно всем везде,

Где речка Лимпопо чудесная струится,

С дороги лишь свернуть, и там невдалеке

Теленочек спустился к озеру напиться.

В том озере кувшинка нежная цветет,

Там крокодил и бегемот сцепляются, как волки,

Зол крокодил на бегемота и наоборот,

И сплетни распускает крокодил, и кривотолки.

Теленочек чудесный из породы «гну»

Хотел из озера воды холодненькой напиться,

А крокодил схватил за мордочку и потащил на дно,

И с криком ужаса фламинго начали кружиться.

Они кричали в ужасе: «Не убивай его!

Эй, бегемот, скорей беги – случилось вдруг несчастье!

Скорей спеши – утянет он его на дно

И там сожрет! Ну, как нам избежать напасти?»

И бегемот затопал, тонны развернув,

Помчался на спасение несчастного теленка,

Огромной пастью крокодила оттолкнув,

Теленка подтолкнул на берег, словно своего ребенка.

Столпилось вокруг все лимпопошное зверье,

В молчанье с изумленьем за происходящим наблюдало,

Как многотонное, нелепейшее существо

Огромным языком теленка все лизало и лизало.

Но умер он, о, горе, утонул, не ожил…

Из бегемота глаз слеза бежала,

Он медленно от мертвого теленка уходил,

И в горести застыв, природа замолчала.

Вдруг прекратился птичий перезвон,

На озере кувшинки и цветы от горя все позакрывались.

Лежит, закрывши глазки, неподвижно он.

И почему не двигается? Звери удивлялись.

Но видел краем глаза добрый бегемот,

Как крокодил теленочка под воду увлекает,

Но все же уходил вдоль озера тихонечко вперед,

Что происходит позади, как бы не замечая.

И все вернулось на круги своя. Теперь

На Лимпопо засуетилась жизнь от края и до края,

Как будто не было трагических потерь.

И это хорошо, ведь вечной грусти не бывает.

Нас тыщи лет терзали, мучили и убивали,

В отличие от бегемота, над жертвой не прольем слезы.

В жестокости своей над ней не зарыдаем,

Нет состраданья больше в нас, давно уж нет, увы.

Нам только ухватить, как жить, мы знаем,

Мы не животные, к тому же над природой мы цари,

Мы умные, мы все на свете понимаем:

«Пред вами суд и правда – все молчи» [10] .

Я видел фильм документальный – эту быль,

Вдруг защемило и затрепетало сердце,

А что над жертвою так редко плачут – этого не позабыл,

А где слезу-то взять – от сердца и души закрыты дверцы.