Чтение онлайн

Коридор коммуналки – вдоль стены керосинки

Запах кислой капусты – недоваренных щей

Проржавелая мойка, в ней кусочки обмылков

И щекотка по телу надоедливых вшей.

Керогаз – керосинка в это время лихое

Были наши кормильцы нас спасали тогда

Из гниющей картошки, да притом с кожурою,

Приготовят котлетку – доживем до утра.

Керосинка на тумбочке – сковородка дымится

Слюдяное окошко, а за ним – фитили.

Без нее нам конец – жизнь должна прекратиться.

Ведь на чем приготовишь? Без нее хоть помри.

Ну, а запах не надо просить повториться.

Навсегда поселился в коммуналке теперь

Если запах собрать – мог бы там появиться

Вдруг шедевр под названием «Кoко Шанель»?

Керосиновый запах, проникающий в стены,

В коммуналке живущим – он проник навсегда.

Уж прошло шестьдесят, он всегда неизменен,

И нередко во сне посещает меня.

В той ушедшей дали – вдруг заохала мама,

Керосинка зафыркала – перестала варить.

И соседка-профессорша – престарелая Дама,

Подсказала нам, к счастью, что надо купить.

В керосиновой лавке мне купить керосина

Для ребенка опасной та покупка была

Вот бутыль и последние деньги для сына

Чтоб купить керосина – и сварилась еда.

Неподдельная радость, мне доверили это

В девять лет. Я, наверное, взрослый теперь.

Притащить керосин, ну, и спички при этом.

Я – счастливый, я – гордый, я быстро – за дверь.

Мы, военные дети, взрослели так рано

По сравненью с теперешнимим были мы старики

Без одежды и обуви, как цветы средь бурьяна

В лихолетье войны выживали, росли.

Станиславского улицей я спешу к керосинной

И бутыль трехлитровую прижимаю к груди.

Я боюсь, что закроется и дорогой недлинной

Я бегу к этой лавке, что там впереди.

Дверь. Толчок. Я – внутри керосинной.

Ой, наверно бы, в обморок упала Шанель.

Этот запах волшебный – смесь запахов дивных.

Ощутишь ты как только приоткрыл эту дверь.

Запах черного мыла, свечей, гуталина

Фитилей, проникающий запах в ноздрю.

Он от бочки большой, что полна керосина,

До сих пор так волнует, почему – не пойму.

В этом сумраке сером, безысходном и мрачном

Продавщица стояла с разливалкой в руке.

И бутыли проворно она заполняла.

По сто грамм «недолива» – оставляя себе.

С драгоценной бутылью бежал я до дома.

Как хотелось немножко пролить и поджечь.

Но нельзя! Ждет семья «дорогого»,

Что должно в керосинке гореть.

А когда высоко самолет пролетает,

Керосин выжигая в форсажном ходу.

Или трактор работает – я ощущаю.

Как парфюм этот запах – я словно в раю.

А бывали деньки – мне запавшие в память.

И деньков этих было два раза в году.

На ноябрьский праздник, а также на майский

Сталин «щедрой рукой» продавал всем муку.

Целых пять килограмм голытьба получает,

Номерок на руке, да всю ночку прожди.

Темный двор, минус 20 – эх, кто это знает

Шестилетки и взрослые – стой и терпи.

А потом всем – награда – не гнилая картошка.

На столе вдруг блины из добытой муки

«Мам, а, мам – ну, добавь нам немножко».

И блины исчезают с нумерованной детской руки.

А страна ведь была победитель фашизма

От победы до смерти Тирана, голода-холода

Дорогим нашим близким подарила Отчизна

Беспросветную серую жизнь на года.

То, что я описал – не в провинции было!

Коммуналки напротив стоял Моссовет!

И начальство высокое постоянно тошнило —

Коммунальные запахи – «их прелестный букет».

Мне недавно приснилась такая картинка

Что Зураб Церетели изваял монумент,

На котором с блинами стоит керосинка

Приглашает прохожих к себе на обед.

Приглашая прохожих, она забывает

Керосином пропитаны эти блины.

Ведь наивная милая не понимает,

Что отведать их некому, кто хотел бы… Ушли…

Москва. Тверская. Далекие, щемящие года.

Там бывшая управа – Моссовет – отсвечивает краснотою.

Напротив домик барский – там неполные три этажа.

И Долгорукий на коне с протянутой к нему рукою.

А домик этот барский, разделенный на клетушки,

Фасад в венецианских стеклах – посмотри!

Там мучаются люди в тесных комнатушках.

И нет надежды там на лучшее, что впереди.

Эх, коммуналка, коммуналка, дальние щемящие года.

Мечта правителей —

всю сволочь переплавить, навсегда и просто,

Профессора, рабочего, крестьянина – и вот тогда

Из тигеля отлить советского послушнейшего монстра.

Вот вход, мочою весь пропахнувший подъезд,

По барской лестнице – над головою арматурой дранки,

И дермантином драным всю залатанную дверь

Толчком ноги – и ты уж в коммуналке.

Открылась дверь, напротив снова дверь,

Там ванная четыре с половиной метра,

Здесь Эльсты из Эстонии – старушка-мать и дочь.

И чтобы жить, дышать – там воздуха 16 кубометров.

Один раз в гости были мы приглашены.

Присели на диванчик вместе с мамой.

Не знаю, как хозяева к столу там проползли,

Как жить вдвоем, не понимал я, в этой ванной.

Налево коридорчик узкий в газовых печах,

А рядом наша дверь – открой неимоверное богатство,

Две комнатки имеем, восемнадцать метров – богачи,

За лишний метр не полезем драться.

Налево шкафчик из фанеры жалостно стоит,

Налево топчанишко весь изломано-кургузый.

Посередине столик скатертью накрыт,

Ведь мебель никогда и не была для нас обузой.

Фанерные перегородки раздробили лепку на куски,

Четыре с половиной метра высоты – видали?

Все комнатушки так разделены, высоки и узки,

Что съемщики живут здесь, как в пенале.

А тридцать лет назад здесь все сияло красотой —

Огромная гостиная, богатство лепки,

Но мы ведь все советские – буржуев вон долой!

И хватит с вас, паршивцев, тесной клетки.

Кривое все, заношено все до предела,

Все сделано без сердца, и охватывает немота.

А до людей живых кому какое дело,

Жизнь жестока, как гвозди, загнанные в руки у Христа.

Теперь о нашем длинном коридоре.

Линолеум стоит взъерошенной иголкой у ежа,

На стенах штукатурки нет – квартира-горе,

Эх, коммуналка, как для Сталина ты б подошла.

А запах тот, живём в котором,

Ведь он из пищи, сваренной почти из ничего,

Там наша сковородка, смазанная солидолом,

На ней котлеты из очисток, только и всего.

Налево дверь до боли так знакома,

Там Яковлев – профессор и его семья.

До революции они владели этим домом,

Как в сказке – вам не кажется, друзья?

Как часто маленьким мальчишкой

Пред этой дверью я стоял в те времена.

Зажав подмышкой для обмена книжки,

Которые давала мне профессора жена.

Интеллигенция почти добитая, полуживая,

Воспитывала, образовывала малыша,

Чтоб пальцем книгу не слюнил, читал, вникая,

И рассказал о содержанье без труда.

Какое страусиное яйцо стояло на рояле,

Какой чудесный запах окружал меня,

Какие книги там в шкафах стояли,

Которые почти что все я прочитал тогда.

А дальше – комнатка сорокалетней тети Аси.

Та секретаршею, ухоженной блондиночкой была.

И наш жилец, который комнату снимал у мамы,

В ней почему-то исчезал до самого утра.

Мне было так смешно, что дядя платит деньги

За ничего – не ночевал у нас он никогда,

Я думал с тетей Асей он в лото играет,

А почему бы нет – ведь это интересная игра.

Направо дверь, и там семья Ланко жила,

Муж и жена, и отпрыски – Наташка, Дема.

Жена в больнице городской завхозихой была,

И иногда у них мясной котлетой пахло дома.

Меня постарше дети были у Ланко.

И зубы черные я у Наташки йодом чистил.

Не думал я о том, что взрослая, целуется она,

Об этих глупостях я и не мыслил.

Наш коридор кончался лесенкой в конце,

Там умывальник с ржавым краном-мойкой,

Там метр семьдесят – высокий потолок,

А за окошком Плята старенький отец копался на помойке.

На чердаке малюсенькая комната была,

По метр восемьдесят ростом проживала,

В наклонном состоянии семья одна,

Мажаровыми, помню, мама называла.

Уборную, особенно, отмечу я.

Пятнадцатью людьми ведь повседневно посещалась.

На гвоздике нарезанная там газетная статья

С портретами вождей по назначению употреблялась.

А это было так опасно в те ужасные поры,

Донос – и из уборной мог в Сибири оказаться,

Не пощадили бы и нашей детворы,

Не дай то Бог, чтоб этому случаться.

И вот и дверь с дырявым дермантином,

С уборной рядышком пристроилась она.

Там проживала из деревни Гранька с сыном,

А дверь напротив, профессуры той была.

Теперь я понимаю, это ведь сюжет кино —

Профессор взглядом в дверь уборной устремлялся,

Нос к носу сталкивался с Гранькой, ну, и что,

Он перед Гранькою с поклоном извинялся.

Как осознал с годами я потом,

С абортов Гранька не слезала,

И загнутой и отбитой кочергой

Дитя из чрева недоношенное выскребала.

А мамочка моя заботилась о Граньке часто.

Все понимая, что нужда не позволяет сохранить дите.

Когда в крови и без сознанья заставала,

И в «Скорую» звонила, чтоб спасти ее.

Кончалось детство – девятнадцать стало,

Вдруг кончился Палач, и стало вдруг светло.

Страна стонала, корчилась от плача,

А я смеялся про себя, и это было хорошо.

Слезами радости я тайно отомстил Злодею

За мать измученную, дядю и отца,

Слезами радости – другого не имея,

А чем еще я мог им отомстить тогда.

Как много лет прошло – я поседел совсем,

В воспоминаниях мне дней прошедших жалко.

Ведь там была неповторимой юности весна,

В ней с счастьем прожил бы опять, и даже в коммуналке.

М. Жванецкому

Мой одесский привоз. Ты, как мама родная,

Обогреешь теплом и накормишь меня.

Жалко я далеко и так редко тебя посещаю,

Здесь так быстро прошла босоногая юность моя.

Шум, и семечек лузг, смех и звон над толпою.

Здесь худющую курицу за толстенного гуся всучат,

Вобляной аромат, да с волшебной икрою,

И за воблой с пивком щипачи, поджидая, сидят.

Эй! Приезжий! Забудь свой карман на минуту,

И о нем моментально здесь вспомнит другой,

На гостиницу деньги твои проездные,

И исчезнет в секунду портмоне дорогой.

У торговки любой, будь то зелень иль фрукты,

А уж синенький наш помидорчик любой,

Превращаются здесь вдруг в такие продукты,

Не купить, не пройти ты не можешь, родной.

Двор одесский! Мой двор не опишешь в романе.

Согревал мое детство такой теплотой.

Эти лестницы вверх и балконы с тряпьем постоянным,

Перекрики с балконов соседок и запахов рой.

А победною песней над Одессой – моею Одессой,

Несосчитанным ворохом вдруг пронесшихся лет,

Он в глазах, этот запах в ноздрях, он в тебе постоянно,

Это запах бессмертных одесских котлет.

«Почему ты пришел, и уже ведь так поздно!

Эта девочка не для тебя, дядю Моню спрошу,

Ты совсем похудел, расскажу тете Саре,

Ты на кем потерял вес и силу свою?

Раньше ел три котлетки и был всем доволен,

А теперь десяти не хватает тебе досыта.

Позвоню Рабиновичу, он во всем разберется,

Нам еще этот «Цорес», ну-ка, слушай сюда!»

Вы, еврейские мамы! Нету лучше на свете.

Где б вы ни были, мамы, вы с нами всегда.

И когда приезжаю в любимый свой город Одессу,

Ты котлеткою с вилочки кормишь меня.

Вы, еврейские мамы, все такие-такие,

Недосыт-недоед – это все для меня.

Чтобы выросли дети врачом, инженером,

Хоть сама-то от силы трех книг не прочла.

«Дюка» статуей смотрит – Одесса на море,

Из «Гамбринуса» льются звуки скрипки волной,

Почитай Куприна и зальешься от счастья и горя,

Блудный сын из Одессы – ты вернулся домой.

Ты меня вспоминай, дорогая Одесса.

Я твой сын. Отыщу тебя даже впотьмах.

Оставайся такою, какою осталась ты в детстве,

В тех ушедших с волною золотых временах.

Ну, что мне о деньгах сейчас писать,

Ведь доллар к доллару он никогда не лишний,

Что я могу о бренной пользе денег рассказать,

Они так важны, дороги, без них ты нищий.

Как с ними хорошо в публичном доме дорогой

И в ресторане, где вино с закуской

И в подкупе чиновника – когда карман тугой.

И от бандитов откупаться в темном переулке.

А если не заткнешь деньгою правде рот,

Ты сундуку с деньгами будешь рад отчайно,

Хотя бывает и совсем-совсем наоборот

От жадности на сундуке умрешь случайно.

Красавицу ты можешь разодеть и в пух и в прах

И насолить друзьям, чтоб умерли от зависти и злости.

Пускай «Феррари» помаячит перед домом им на страх,

А то ведь ждут увидеть, да без денег, на погосте.

Хотя терзает мысль, как настоящую любовь купить,

Какую цену за нее платить – не знаешь.

А на здоровье сколько надо их добыть,

Похоже, ничего в деньгах не понимаешь?

Я, как Поэт, мой друг, даю тебе совет,

Ведь Совесть, Преданность и Дружба стоит больше,

И больше стоит тот бесплатный солнца свет,

Который дарит нам Господь – чего же больше.

В Париже двести лет назад жил гражданин Видок,

Он полицейским был – грозой бандитов, чистая ищейка,

По темным и опасным переулкам был Ходок,

Попался вор – его на гильотину, чтоб поправил шею.

Сам бывший уголовник был Видок.

И из таких же бывших воров сколотил он группу,

На службе у полиции он против криминала был Ходок,

В Париже ты ограбил иль убил – у Видока ты будешь трупом.

Прославился и в префектуре занял высший пост,

Ведь даже Пушкин пару раз о нем в стихах исполнил.

А парижане на могилу Видоку несут букеты белых роз,

И даже я в стихах о Видоке вдруг вспомнил.

А Фритьоф Нансен – разве не был он полярным Ходоком,

На брюхе проползал по всем торосам,

Из всех, кто к полюсу стремился – впереди всех он,

Соперников своих оставил с носом.

За соболем и белкою в тайге ходили ходоки,

И шкурами добытыми жену, детей кормили,

Да что тут говорить, аж к Ленину пришли,

Ты видел на картине оборванцев, пересекших всю Россию.

Ходок – какое редкое, и емкое, и чисто русское словцо!

За ним огромный скрытый труд, я это точно знаю,

Среди бесчисленного их количества немало храбрецов,

А для прекрасной половины мира —

сплошное огорчение, я это понимаю.

Тебе не к полюсу пробраться или соболя добыть,

Иль белку в глаз – здесь дело похитрее,

Намного потруднее, чем бандита захватить,

Здесь потрудиться надо так, чтоб бросилась тебе на шею.

Какое там! Не то, чтобы лодыжку показать,

Бывали времена – носочка туфли не покажешь,

А как пробраться к цели – ну, стесняюсь, как сказать,

В каких трудах и в поте – просто не расскажешь.

Да что! От туфельки носок – ведь замужем она,

Она ведь, как броней, не только ворохом одежды вся закрыта,

А честь ее, а дети малые, друзья, молва,

Преграды, ох преграды ходоку —

вся жизнь его опасностями перекрыта.

А собственная сторожиха – старая добротная жена,

Она с тебя, сердешная, ну, почему-то глаз не сводит,

Как надо изовраться – ведь не отпускает никуда,

Скорее новенькое что-нибудь изобрести,

а час свидания подходит.

Какой Коперник, Ньютон иль Эйнштейн,

Со слабеньким своим умишком вовсе не додуют

Как изловчиться, чтобы опереться на кронштейн,

Который алиби твоим перед женой железным будет.

Ведь в жизни ты испробовал почти что все,

Мюнхгаузен перед тобой склониться должен,

Немыслимые ложь и враки – все теперь не для нее,

Которые ты можешь применить,

чтоб выход был возможен.

Что совещание иль мать больна – старо.

Вон телефончик – может вдруг проверить,

Командировка иль сердечный приступ – не ново,

Что полечу в Дубай иль лягу я в больницу, не поверит.

Ходок, скорей включай же голову свою,

Ты будь компьютером в возможностях необозримых,

О Господи! Пошли мне ложь последнюю мою,

Ведь ждет она меня в кафе, я там, в мечтах неповторимых.

Ну «сукин сын», придумал я, друзья – ура, ура!

На телевиденье сегодня об ученых передача,

Там должен выступить сегодня непременно я,

А ты сиди за ящиком, смотри, а то сорвешь удачу.

Следи, не отрываясь, и канал не пропусти,

С восьми до десяти – гордиться будешь мужем,

Как жалко, не могу тебя без пропуска на студию везти,

К приходу моему готовь-ка вкусный ужин.

Приду, скажу, что «кинщик» заболел,

На студии испортилась аппаратура,

Ну ладно, все переживем, ведь впереди так много дел,

Ну, не расстраивайся и не плачь – не будь ты дура.

Вот так из года в год – по женщинам, и врет, и врет,

А у жены от этого вранья отвисли уши,

Ну, а ходок – его не остановишь, он вперед, вперед,

Раздеть, разуть и уложить в постель,

плевать, что будет хуже.

Эх, Казанова! Сколько ты трудов и пота положил,

Чтоб кончик туфельки тебе вдруг показали,

Ведь в наши времена девицы полуголые —

а может, без «дезу»,

Чего там с ножки начинать —

повыше сразу – все «окей» – не знали.

Как жалко, миновали золотые времена,

Когда в притворной скромности девицы утопали,

Но тайна там в какой-то степени была,

И чем окончится любовная игра, там обе стороны не знали.

Как жалко, что не Ницше я, друзья,

Такие уж дела в новейшем двадцать первом веке,

Все стало сереньким и простеньким – ну, донельзя,

И души измельчали, к сожаленью, в человеке.

Хочу сказать я напоследок уважаемому Ходоку,

Не связывайся никогда с женою генерала,

Он вынет пистолет, и что ответишь в голом виде ты ему,

Ведь славное оружие твое в сравненье

с пистолетом так ничтожно мало.

О, женщины, ведь ваша неизбывна красота,

Ведь в вас заключены все прелести на свете,

Ведь ваши милые вещички при себе всегда,

А Ходоки уж постараются добыть их для себя – заметьте.

О, женщины, не злитесь вы на мужа никогда,

Что он заметил прелести не ваши, а другие,

Другой мужчина одарит вниманьем вас наверняка,

А для своей жены он будет Ходоком,

и неизбывны времена такие.

Виктору Ерофееву

О, Иския, – белейший твой песок

Лазурным морем словно оцелован,

И солнца льющийся поток,

И невозможной смесью красок глаз наполнен.

Вот улица центральная твоя,

Красавица с названьем VIA ROMA —

Азалии цветущие и иностранцев праздная толпа —

И в этом итальянском флере чувствуешь себя, как дома.

Кафе эспрессо тонким запахом манят,

И Тратории выкладкой невероятною волнуют,

И свечи за витринами таинственно горят,

Собаки под ногами мирно спят, волна песок целует.

Открыты двери «Кьезы» – служба, пение и голоса,

И море под луной шуршит прибоем.

Ты в порт сверни налево, и откроется такая красота:

Там яхты нежно прижимаются, целуются с волною.

А справа – рестораны с выкладкою аппетитной в ряд,

А слева – полировка яхт с начищенною медью.

На блюдах ресторанных рыбы с осьминогами лежат,

Серебряные чаши, переполненные льдом со снедью.

И вдруг, как в унисон, под тихий ласковый прибой

Взрывается волшебный звук Бельканто,

А это гитарист волшебною струной

Затрагивает дух Италии бессмертного таланта.

Сидишь и слушаешь, а звук такой живой,

Душа твоя волнуется, душа трепещет.

Тут праздник жизни, здесь ты не чужой,

И море ласково под лунною дорожкой блещет.

Ты, как Лукулл, с друзьями за столом:

Прошуто с дыней, Фрутти мисто маре,

И устрицы свежайшие с лимоном и со льдом,

И гамбери и моцарелла, литрами вино, и ты в ударе.

Под светом ресторанных ламп, в тиши ночи,

Напротив, где-то метра за два на воде качаясь,

На нижних палубах пируют богачи,

Бесплатно неаполитанской песнью наслаждаясь.

Там вист и покер смирненько снуют

На яхте белокрылой с легкою осадкой,

И кельнеры из ресторанов блюда подают,

И пенная волна прибоя в уши песнью сладкой.

На следующий день в потоке солнца золотом

Идем наверх по нашей VIA ROMA.

Там с левой стороны под золотым крестом

Венчаются молодожены, осененные церковным звоном.

Пред церковью толпа, шикарные машины ждут,

Когда молодожены свой обет великий примут,

И под аплодисменты зрителей к ним подойдут,

А те, кто в церковь не попал, их поцелуют и обнимут.

Идем по VIA ROMA, позади оставив торжество,

Толпа людей вся в разговорах и духах проходит мимо.

Вот слева ювелирный: за витринами есть все,

Что женщину притягивает непреодолимо.

Брильянтовые драгоценные волшебные колье,

Часы «Картье» со вставками из изумрудов,

А кольца, кольца, словно как во сне —

Здесь все, что нужно для красавиц белозубых.

Немного дальше антикварный магазин.

Я на витрину посмотрел, и в обморок упал, похоже:

Там на коне, примерно 50х60, средневековый господин —

Таких с другими я не видел непохожих.

Наверное, он важным был послом,

И левая рука, с накинутым плащом, в привете,

И розовая шапочка, украшенная страуса пером,

И стрижка под каре под шапочкой прелестной.

Струёю, льющей из-под синего плаща,

Одежда желтая рубашкою одета,

А в правой повод держит от коня,

На поясе мешочек с золотом надет при этом.

А на ногах скроенные из кожи чоботы, друзья.

Сидит он на попоне, золотом покрытой,

Как будто говорит приезжий: «Здесь я, господа,

Встречайте, папский я посол, я с Грамотою именитой.»

А конь не вздыбленный, как конь Петра,

Он подустал в дороге, кушать хочет,

Он мордой вниз и щиплет траву со двора,

В коленях ноги подогнув, нелеп. Весь двор хохочет.

Он не военный конь, причесанная грива у него,

Заплетена в чудесную косу игриво и красиво,

А сбруя в золотых кистях – ему же все равно,

Ему бы травку пощипать, которою природа наградила.

В нем все естественно, рельефны мускулы на нем,

Любая жилка, как живая, в теле бьется.

Флоренция – искусство вечное огнем

Всю душу освещает, в сердце остается.

Какой же флорентийский скульптор сделал эти чудеса

150 назад? Я больше, к сожалению, о нем не знаю.

Обычно на миниатюре скульпторы не оставляют имена.

А жалко, лучше бы оставили, чтоб вспоминали.

При взгляде на соседнюю витрину обомлел:

На пьедестале белая левретка возлежала,

Та быстроногая и легкая, как птица, за витриной – не у дел,

Левретка, что извечно во дворцах живала.

У каждой из двенадцати дворцовых тех собак

Теперь надгробья в бывшей Пруссии, в Потсдаме.

Любимцы короля, ведь не за просто так,

Сидят собаки королевские на пьедестале.

Очаровательная мордочка, смотрящая вперед,

И лапки тоненькие друг на друге грациозно,

И сложенные лапки задние, и хвостик наотлет —

От статуэтки глаза оторвать нам было невозможно.

Какие ушки у нее, ошейник и глаза,

Какой изящной красоты осанка!

Смотрел я на жену, она смотрела на меня —

Мы оба поняли, не обойти приманки.

А мы хотели 3 недели отдохнуть

На Искии, под солнышком понежиться и покупаться.

Спросили о цене – взяла нас жуть и грусть:

Придется с половиной денежек расстаться.

Расстались. Отпуск вдвое сократили мы,

Зато потом на Искии не раз мы были,

А дома не отводим глаз от этой красоты,

Что флорентийские художники нам подарили.

Я замечаю краем глаза иногда,

Как по утрам, нет-нет, а проведет рукою

По статуэткам тем прелестным нежная моя жена,

Как бы здороваясь с искусством с тем, что жизнь делает другою.

Как в душу заглянуть мне бытия

И в сущность мной Италии любимой?

Она – не ресторана дверь стеклянная, друзья,

Толкнул, и вот внутри, все разглядел, родимый.

Вот если бы в Италии когда-то появился я,

Как там, родился я в заснеженной России,

Таким вопросом вообще не занимался б никогда,

Мне было б все известно, а не так, как ныне.

Попав на родине хоть в самый затаенный уголок,

Или в забытый скит, затерянный в Сибири,

Или в Москве, ну, может, олигарху на порог,

Я знаю, что такое русский человек в России.

Его я знаю в самой-самой потаенной глубине,

Души его извилистые тайны и не тайны.

Ее я знаю в клевете и правде, и нужде —

И над разгадкой этих тайн не буду биться я отчаянно.

Но как же вникнуть в суть кого-то из неведомой страны?

Как разгадать его чужую душу, как ее увидеть в яви?

О чем он мыслит, думает, прощупать изнутри

Все то, что скрыто в нем в падении и славе.

Когда я попадаю в Рим, то в изумлении стою всегда,

Когда оказываюсь в центре Рима – Палатине:

От зданий стенки да колонны лишь остались, а какая красота

В колоннах падших под ногами воплотилась.

Бессмертный дух гигантов – он дошел до нас и жив в веках

Для нас, таких чудовищно безвкусных,

В творениях архитектуры, в тех поэмах и стихах,

В преданиях древнейших и изустных.

Ну, кто бы плакал по теперешним-то временам, издал бы стон,

Когда бы новый Герострат поджег нелепейшее зданье?

Ему бы не проклятья – это не афинский Парфенон,

Ему бы ноги целовать, ему бы благодарность да признанье.

Ах, сколько этот новый Герострат, исчадье ада, навредил,

В теперешние времена в Италии почти что повсеместно

Заводы, фабрики построил, нефтью землю он залил,

Он треть Италии загадил —

погляди, помойки в уголках прелестных.

Конечно, самолеты строят, корабли, моднейшую одежду шьют,

Но мусор вкруг себя везде как будто не они бросают,

И неаполитанцам горы мусора прохода не дают,

А крысы, видел сам, за пятки их хватают

Италия живет вся в основном на старом багаже,

Развалины почти не реставрируются, и,

мне кажется, что этого не будет, К природе,

Богом данной, попривыкли красоте,

Ведь если не опомнятся, вся жизнь в помойке их пребудет.

Зачем я головой об стенку бьюсь,

В душе любимой мной страны копаюсь?

Ну, ничего я в этом не добьюсь,

Пока о чем я догадался, не признаюсь.

И я признаюсь, что домыслил по пути,

Что Парфеноны, Колизеи не растут у Лукоморья,

Собор Петра и Павла на Чукотке не найти,

Что колыбель гигантов – Средиземноморье.

Чудесные народы в странах, порассыпанных по всей земле.

Народ – конгломерат: хороших и плохих везде хватает.

Но райской той природы не найдешь нигде,

Той, на которой грек иль итальянец проживает.

Ведь если бы господь когда-то в древности решил

На территории немецкой греков, итальянцев поселить навеки,

То красоты он этой никогда не получил,

А только чистоту, порядок, дисциплину в человеке.

Поэтому божественной рукой он чудо разбросал,

В Италию и Грецию он бросил то живительное семя,

То, из которого немыслимою красотою мир восстал,

Которую щадит и разрушает беспощадно время.

Так будь благословенна в памяти ушедшая страна,

Которая выстраивает красоту и собственной рукою разрушает.

В ней люди все могли, а что от веры отошли – беда.

Без веры что-то делают, а что – не понимают.

Венеция, какое это волшебство в веках звучит,

Волшебным звуком – перестуком сердца отдается,

О, встреча, встреча, что теперь она сулит?

И сердце вдруг мое так часто отчего-то бьется.

Венеция, тебя в веках уж никому не повторить,

Великим ренессансом и барокко льется, льется.

И встречу с ней тебе никак не отложить,

И если есть возможность, встретиться придется.

В Венецию спеши, мой друг, спеши,

В Венецию приехал ты – нужна теперь ремарка:

В венецианское проникнешь сердце ты,

На площадь знаменитую Сан-Марко.

Бери гондолу, если деньги есть,

И сладостную встречу скоро ты обнимешь,

Тебе не до того ведь будет, чтоб поесть,

Духовную там красоту, как пишу, ты воспримешь.

Вчера я был в Венеции, и это был не сон.

В гондоле я сидел на Гранд Канале,

Под плеск весла, где Дожей высится дворец,

Туда, где сказочные церкви куполами засияли.

Дворцы на Гранд Канале из воды восстали,

Дворцы в зеленоватой глубине, стоящие по сторонам,

Торжественно и тихо мимо проплывали,

И гондольер тихонько ритму гребли подпевал,

И было так, пока мы к площади Сан-Марко не пристали.

Пристали. По пяти ступеням вверх иду.

Теперь я в сердце города, волнения не скрою.

Гондолы здесь, качаясь, целуют мол,

Объятый теплою венецианскою волною.

Мозаики изящность, врезанную в стены красоту,

Семисотлетней давностью глаз поражает,

Изящность линий, льющихся венецианскою волной,

Строения из раннего средневековья ожидают.

Выходишь на Сан-Марко между двух колонн,

Где раньше проводились беспощадно казни,

На них вознесены святые, смотрят на тебя,

Тебя уж не казнят – ты избежишь напасти.

Сто семьдесят длиной и восемьдесят шириною,

Заложена аж в тысяча четырехсотом памятном году,

Наполеон назвал ее красивейшею комнатой Европы,

Красивей нет картины, я в стихах её не опишу.

А замыкает все собор Святого Марка,

Чрез площадь манит нас неописуемою красотой:

Беллини, Копельяно и Карпачо расписали,

Оставлен для потомков гениев рукой.

А справа, слева площадь обрамляют магазины,

В аркадах спрятаны – от золотых изделий ломятся они,

Тончайший вкус, тончайшее искусство.

Имеешь деньги – с удовольствием плати.

На площади с утра толпятся тысячи туристов,

От вспышек фото аж светло, мой друг,

И Кампанелла сверху вниз глядит невозмутимо,

Наверно, вспоминает сотню лет назад, когда упала вдруг.

Оркестры в арках вальсы Штрауса играют,

Американцев музыку сороковых годов,

Туристов там накормят и напоят вдоволь,

Коктейльчик – на тебе, пивко – плати, готов.

Душа твоя сыта всей этой красотой теперь!

В Венеции нет улиц параллельного раскроя,

Поэтому от уголков витиевато пролегли

Кривые улочки все в ресторанах с вкусною едою.

Идешь по улочкам, плечами задевая стены,

А колокольный звон звучит над головой,

И выкладкой морской ты удивлен безмерно,

Ну, ничего, терпи и наслаждайся там едой.

А вот и он, «До Форни» ресторанчик:

На входе в золоте и полировке попадаешь в рай.

Тебе все рады, улыбаются, приветствуют безмерно.

И устриц, разностей морских заказывай и не скучай.

И этим вечером так нагуляешься ты вволю,

«И сыт, и пьян, и нос весь в табаке».

Ты с удовольствием плати за ужин щедрою рукою,

И с легкою душой кати гондолой по воде.

А как же вечер проведешь без знаменитого «Бельканто»?

Ты в лучшем в мире «Даниэло» вечер проведи,

Тебе споет певец «Фемину», «Катену», «Реджинеллу» —

И если дальше слушать хочешь – попроси.

Ты там сидишь и попиваешь из хрустального бокала,

Мурашки от «Бельканто» на руках и на твоей спине,

Ты ощущаешь вкус Италии бессмертного таланта,

Ты долго будешь слушать эту музыку во сне.

Вот этот «Даниэли» посещали все, кто знаменит:

Порог его переступал Наполеон, и Моцарт, и Сальери,

Чайковский, русские цари – всем вход открыт.

И я случайно там с семьёю побывал на самом деле.

Прощай, Венеция, до будущей весны,

Тебе слуга я верный, неизменный,

Приеду вновь к тебе, красавица моя,

Уеду красотой твоею вдохновенный.

Весна, в волненьи кровь, в волнении душа.

Откуда? Почему такое скрытое волненье?

Со стороны не видно, как колышется волной она,

Вселяя в человека радостное жизни вдохновенье.

Лежат снега, трещит мороз. Под ним промерзшая земля.

Она промерзла, как душа у человека.

Ведь в холоде земли не прорастают семена,

Они не прорастут зеленою травой от века к веку.

Но вот пришла волшебница – весна,

Мы не замок, она не ключ, что в дверь вставляют.

Однако как-то открывает вдруг души замок она

И входит в нас, все заполняя, радостью сияет.

Капель вызвенивает тишь, росой на веточках блестит,

Весна гормоны человеческие к свету вызывает,

И легкой птицей в синеву душа летит,

Весна любовь рассеивает вкруг себя, границ не зная.

Растаивает снег, со звоном рвется лед,

Вдоль тротуаров пенные ручьи стекают,

Кораблик белый, детскою рукой запущенный, плывет,

И воробьи чирикают, от радости забот не зная.

А голоса людей, притихшие от холода зимой,

Намного громче, веселей, по тротуарам пробегают.

И кажется, гудки машин намного звонче той порой,

Как будто и машины чувствуют весну, все понимая.

Какая Божья справедливость нам дана

Что нам он разделил погоды на четыре части.

В сравнениях ведь истина находится всегда,

Он жизнь создал из четырех частей, чтоб избежать напастей.

Смотрите, рай есть на земле, и нам он дан.

Тропические острова с температурой идеальной.

Но не родился там Гоген или Сезанн,

Там места для рождения великих не было буквально.

В Норвегии с морозом, льдом, родился Григ,

А в средних полосах Бетховен и Чайковский.

Художников великих взгляд без перемен бы сник,

В природе все меняется, а не менялось бы, не пел Высоцкий.

А осень для великих тоже хороша,

Та пушкинская Болдинская осень.

Как странно, в это время пела у него душа,

Ведь сквозь унылый дождь ты не дождешься неба просинь.

Зима, искрится бриллиантом снег,

Бывает солнцем залиты снега, тогда зима прекрасна.

И много детских радостных смеющихся утех —

На санках и на лыжах, на коньках, они ведь не напрасно.

Но все же воспоем мы гимн Весне!

Недаром там на боттичелевской картине

Прекрасных граций сонм на ней везде

Великим гением изображен, на ней весна поныне.

И пусть пребудет та весна, тот божий дар для нас,

Когда петь хочется и радоваться жизни.

Когда проклюнулся подснежник, ведь весна сейчас.

В ней расцветает все для каждого в своей отчизне.

И пусть пребудет вечная весна в душе у нас,

Не надо хмуриться, давайте улыбаться.

Нам наслаждаться жизнью лучше каждый час,

И быть нам радостней при помощи весны стараться.

А ну, слезайте с зимней печки! Прочь! Долой!

В весну! В весну – очей очарованье!

Ныряйте без сомненья и без страха с головой,

И глаз от вас красавицы не отведут, и не оставят без вниманья.