Чтение онлайн

Мне семьдесят четыре стукнуло недавно,

Ты, комната моя, владение мое,

Внутри Кремля запрятана потайно,

Нет доступа для Бога и ни для кого.

Семинаристом я от Бога отказался,

Мне ведь не нужен он ни для чего.

Я после семинарии религией не пробавлялся,

В меня пусть верят – больше ни в кого.

Здесь полутьма так с полуночью схожа,

Моим ногам тепло и сухо, не отнять.

Вот надо сапоги мои шевровой кожи

Отдать грузинскому сапожнику перелатать.

Еще чего-то занавеска завернулась,

Для снайпера есть щелочка, видать.

Закрою, чтоб судьба не отвернулась,

Охотников так много, что хотят меня убрать.

Я не урод, хотя природа мне не подфартила,

Дала размер ноги сорок восьмой,

И ростом невысоким наградила,

И руку левую не разогнуть, к тому ж рябой.

Сегодня выдался спокойный день на славу,

Сегодня я не буду убирать и подчищать,

Пускай денечек поживут еще, порадуются Благу,

Сегодня можно о себе повспоминать.

В двадцать четвертом вдруг картавый умер,

Я кадры по стране и Крупскую к рукам прибрал,

В тридцатых выдал новый номер,

Всех раскулачил, всех в повиновение загнал.

Пришел момент, и я усилия утроил,

Зиновьев, Каменев, попались прочих целый ряд,

Из ребер их такой я ксилофон устроил,

Что до сих пор мелодией пугающей звучат.

Эх, почему в далекой юности я не остался?

Когда бесстрашно с Камо грабил банки я.

И как я паханом в тюрьме считался,

Или когда в охранке царской – где те времена?

А что касается хозяина почти что мира,

Людскую душу, дорогие, надо знать,

И изловчиться сделать из себя Кумира,

Об этом не давать людишкам забывать.

С народом, как на скрипке Страдивари,

На чувствах плебса с виртуозностью играть,

Как Паганини, но без всякой драмы,

Но только не переиграть, и скрипку не сломать.

Всю жизнь я положил, чтобы внизу не шевелились,

А покушались «по Ежову» миллионов шестьдесят,

Как я им приказал – они угомонились,

Лежат в земле, лежат и не сопят.

Эх, что-то много мыслей появилось,

У юноши из Гори в голове сейчас,

Ну, надо выпить и соснуть, чтоб не крутились,

По-моему, и время поваляться – самый раз.

Графинчики с вином такого цвета,

Что крови красной и не обогнать,

И на замках закрыты горлышки при этом,

А ключики от них на поясе, ну, благодать.

А дверь мою так просто не откроешь,

Я рычагом подвину – шириною в щель она,

Но от лица Поскребышева взвоешь,

Хоть в пол-лица, но все же эта рожа мне видна.

Живу я просто, как бы не с чинами,

Ну, пару мягких горских сапогов имею я,

Да кителек Генералиссимуса с орденами,

Что полунищий, в этом не моя вина.

Не виноват я в том, когда куда-то собираюсь,

На километры вдруг пугающая пустота,

Хочу кого-нибудь увидеть из охраны – удивляюсь,

Охрана исчезает как бы в никуда.

Ну, хрен с охраной, а враги-то удивили,

Сперва друзья, а вдруг к врагам причислили себя,

Перед расстрелом на коленях из тюрьмы просили,

Чтоб отпустил и к женам, и детишкам – нет, нельзя.

Старею, а врагов не убавляется, наоборот, дела!

Сто сорок миллионов подозрительными стали.

Ведь, если всех убрать, а где «кинзмараули», «хванчкара»,

И в трубку табачка, чтоб Сталину достали?

Эх, хорошо поуправлять страной, да навсегда,

Где только дураки – один я только умный,

Ох, хорошо бы – только так нельзя,

Как без портретов миллионных толп, ведь я не полоумный.

Ой, старость, что-то ты пригрелась у меня,

И не спросила разрешенья аксакала,

А ну, смотри, укорочу тебе язык «П. да»!

Чтоб никогда ко мне не приставала.

На праздниках стою на мавзолее,

Среди соратников – у некоторых жены в лагерях,

Внизу толпы людей – страх, надо быть смелее,

Хотя всех место по заслугам в лагерных печах.

Ну, посмотреть внимательно на эти рожи,

Хрущева, Молотова, Берии, Булганина – подряд,

Стоят, прикидываясь, на друзей похожи,

А посмотри в глаза, хитрят, все, сволочи, хитрят.

Ну ладно, рядом хоть стоят и под присмотром.

А что с английской и американской кутерьмой?

На Черчилля и Рузвельта внимательно посмотришь —

Ну, хоть ты смейся, хочешь – волком вой.

Ну, ничего, сам разберусь я с этой голью,

Затею третью мировую – благодать!

Все Черчилли и Рузвельты, и всякие Де Голли

На четвереньках приползут мне сапоги лизать.

Петлю бы им накинуть, этим западным заразам,

Да привязать к столбу, как делают псари.

А бомбы атомные, водородные – новейшая проказа!

Нет, делай дело обстоятельно и ничего не просмотри.

Не пьется и не естся – просто я не знаю,

А о других делах я уж совсем не говорю,

Как хорошо, что дело новенькое затеваю,

Я с медициной, профессурою поговорю.

Как раньше ладненько дела все удавались,

Как клеветали люди сами на себя,

И клеветали так, что досыта наклеветались,

На всех вокруг – один не оклеветанный остался я.

«Учиться, и учиться, и учиться» – это ясно,

А дальше Ленина цитировать не буду, мудака,

Я дело о врачах раздую, ну, и все прекрасно,

Затем и Берию, и Молотова, и Хрущева в лагеря.

Ведь я же Бог – владелец полумира, ведь едва ли —

Лишь пальцем щелкну, не поднимут головы,

Но что-то чувствую себя неважно, генацвале,

То голова болит, то аппетита нет, то жмут штаны.

Ведь знаю я себя – не злой, друзей когорта,

Добра хочу своей стране – не как другие зла,

Но почему-то все меня боятся хуже черта,

Боятся посмотреть в мои глаза издалека.

Для вашего же счастья в никуда отправил я,

Наверно, сорок миллионов, а теперь уж прах и кости,

Они ведь хлеб ваш жрали – так нельзя,

Пусть там едят говно, а не жиреют за столом, как гости.

Чего-то жизнью я своею не доволен все равно,

С литературою в стране не все в порядке,

И этих тощих балерин не видел я давно,

Да и с финансами нехорошо – воруют без оглядки.

Хожу по комнате в досаде, даже и не прикорнул.

А как мой лучший друг и брат меня обидел?

Так со спины меня ножом полосонул,

Добрейшего порядочного человека не увидел.

Годами гнал составами добро к нему —

Пшеницу, уголь, лес – всего и не увидеть,

А сталь для танков, пушек? И зачем, и почему?

Все делал задарма, чтоб друга не обидеть.

Ведь не могу я к Богу обратиться, помоги,

На старости все надо делать вновь, как раньше,

Из каждой щелки-трещинки глядят враги,

А ближних много, знающих куда подальше.

И сколько сделал я полезного для своего народа,

Собор Христа Спасителя я вовремя взорвал,

Волго-Донской канал построил мне Ягода,

Я только сорок тысяч человек в статистике недосчитал.

На труд полезный я народишко настроил,

Урановые рудники мне «зек» поднял,

Дорогу Салехард-Игарку я построил,

Космополитов омерзительную кучу в гроб загнал.

Каналы новые построил, как Суэц, не хуже,

Метро я под Москвою прорубил навек,

Война недорого мне обошлась, могло быть хуже,

Всего лишь в тридцать миллионов человек.

Хотел взорвать Собор Блаженного – но помешали,

Зато я кулаков всех истребил как класс.

А то, что двадцать миллионов оказалось в яме,

Случается, «когда не бровь, а в глаз».

А лагеря устроил только лишь для блага,

Страна советская передовою быть должна,

Враги пусть поработают – там не нужна отвага,

Ну как-нибудь дождутся их и дети, и жена.

А на войне – так небольшие там потери,

Ведь немец – он цивилизован, не отнять,

А Ванька – он простак, не улизнет из двери,

И тридцать миллионов можно и отдать.

Полжизни я, добрейший человек на свете,

Ночами пьянствовал с друзьями, матюгал,

Не оценили – вижу только ложь, потоки лести.

А честных и порядочных людей я не встречал.

Затею, может быть, сюрпризик посильней,

Я третью мировую – «Нате вам, покушай!»

А то зажрались в демократии своей,

Жестокий Сталин – он тиран, ты Сталина не слушай.

А мысли крутятся, как белки в колесе,

И вдруг сквозь щель в двери – вот он, «Кондратий».

Удар, еще удар по бедной голове,

Лежу, хриплю, ну, помогите, Сестры! Братья!

Где те полмира, чем владел, «ебена мать»,

Уж полчаса лежу – хриплю в удушье.

Все, подлецы, оставили меня сдыхать.

Быть может, Господа позвать, так будет лучше.

Зову, хриплю, но не приходит, почему-то Он.

Зато я снизу-вверх вдруг ясно вижу,

Удар ботинком Берии по голове,

И больше ничего теперь не слышу.

Полвека как прошло – годов не сосчитать.

А тень зловещая все бродит по дорогам.

Но вроде ей России и не напугать.

Он у Кремлевской там лежит, и нету рядом Бога.

Моя мечта – как предсказал Мессия,

Чтоб Бог вернулся, наконец, и навсегда

В мою любимую многострадальную Россию,

И беды все ее не повторились никогда.

Ну что сказать про жизнь мою,

Бывала и спокойна, и опасна,

Бывала и атакой смертною в бою,

Бывала отступлением напрасным.

То, закусив стальные удила

И пеной брызгая, стремилась к цели,

А иногда стремглав бежала вспять она,

Оказываясь у обвала на пределе.

Частенько шла на подлый компромисс,

С людьми плохими заключала сделку,

А иногда в стыде проваливалась вниз

И выглядела, как дешевая подделка.

Бывало, иногда осиливала трудную дорогу,

Была чиста, прозрачна, как слеза,

И очищалась в раскаянье, слава Богу,

А иногда была в нечестности черна.

Меня она бросала вверх и вниз,

Тонула в океане страсти,

То птицей легкою летела ввысь,

То камнем падала в ужасные напасти.

Но, к счастью, я чужого не украл,

Друзей не предавал, не убивал, считал единым Бога,

А в общем, я стыжусь за все мои грехи —

Теперь я это понимаю, стоя у порога.

Мне стыдно пред Хламидою Христа,

Что у Спасителя единственной одеждой было,

Стремление приобретать тщеславило меня,

Какой-то странной манкостью манило.

Я часто мимо правды шел в обход,

Чтоб что-то раздобыть во что бы то ни стало,

Достать и поиметь, а не наоборот,

Как дьявольское наваждение пристало.

Теперь я осознал, что жизнь – написанная Богом повесть,

Я вспомнил, что я к жизни голым подошел,

Что жизнь моя до грамма весит, сколько весит совесть.

И, слава Богу, с помощью его я к этому пришел.

Я недавно решил, что пойду прогуляться,

На тропинке лесной я побуду один

Тишиною лесной могу наслаждаться

Наконец-то, один, сам себе господин.

Подустал от стихов – отдохнуть бы немножко.

Вот усталости нет – на свободе душа.

Предо мной расстелилась лесная дорожка

В глубину завлекся, в глушь лесную маня.

То малиновый дух, то грибов разноцветье,

Справа-слева как будто дразнили меня.

И восьмого десятка моего лихолеться

Как бы не было – радостно пела душа.

Я один. Отдохну, наконец, от работы,

И от мыслей о старости я отдохну.

Здравствуй, лес дорогой, больше нету заботы

Я к тебе, благодатный, всем сердцем прильну.

Вдруг услышал дыхание я за спиною,

Прикоснулся тихонечко кто-то к плечу.

Тихий голос сказал: «Ну, пойдем-ка со мною!»

Я ответил: «Отстань, за тобой не пойду».

Погуляю в тиши, а затем можно к дому.

Там жена меня ждет, вся в волненьи уже.

Кот и пес поджидают к порогу родному

Да и внучки скучают по мне.

Там иконы у углу, там Спасителя око

Греет душу на старости мне и жене.

Смертью смерть кто попрал – вон он там – недалеко.

Отойди-ка в сторонку, надоела ты мне.

Нет – бредет за спиной, что-то шепчет вдогонку.

И от шепота этого – дрожь по спине

Сердце вдруг заболело – отошел я в сторонку.

Пропуская старуху – присел на пеньке.

Посидел, отдохнул, отошел, слава Богу.

До родного порога добрел, наконец,

До сих пор не забуду я эту дорогу.

Где с попутчицей встретился – где дороге конец.

Я ее не забыл, я по новой гуляю.

По дорожке, которую ей не найти

Уж десяток прошел, а ее не встречаю.

Заблудилась в лесу – затерялась в пути.

Не знаю я, как справиться с собою

Сегодня добр и весел, водку пью.

А завтра зол и жаден, что со мною?

Ну, кто второй во мне, я просто не пойму.

И кто этот второй, к тому же без прописки.

Как «тать в нощи» живет во мне

Он также нужен мне, как бабе сиськи

С картины у Дали, которые растут на голове.

Откуда эта прокляттущая нецельность

Ведь знаю, что на свете я один живу

А тот второй во мне, доказывая верность

Он провокатор и предатель – точно говорю.

Хочу сказать одно, а говорить другое,

Хочу не льстить, а вдруг пою, как соловей.

Хочу не злиться, вылетает слово злое.

Хочу жене не изменять, а изменяю ей.

Как англичане поступлю: там «разделяй и властвуй».

Я третьего в себя вселю, пускай живет

Второй и третий пусть дерутся – тут им нет препятствий.

Я буду сам собою жить в покое – я ж не идиот.

P.S.

В то так устроен мир – не по-другому

Ведь человек не волен сам собою быть

Под обстоятельства стелясь и подчиняясь голосу второму,

Он хочет весело и счастливо, красиво жизнь прожить.

К чему теперь мои воспоминанья,

Мечтой растаявшие в голубой дали,

Зачем Судьба ты даришь мне страданья

Ну, почему ты не со мной, не рядом ты.

Сейчас со мной находится другая

В сравнении с тобой погасшая звезда.

Дешевая подделка чувственного рая

Она на время мне судьбой дана.

Фальшивый привкус приторного поцелуя

В объятиях твоих неправда – суета.

И руки обнимают не по правде, не тоскуя.

И нет любви, ты – не моя мечта.

Из жигулей не сделаешь Порше

Как не заставишь соловья запеть в неволе.

Так и любовь, умершую во мне,

Не оживить ушедшую по Божьей воле.

Люби другого. Бог тебе судья!

Притворщица, не любишь ты другого.

Не позавидую тому – кому с тобой судьба

Хотя, быть может, счастлив будет он с тобою.

Я родился, ко мне пришла Судьба,

Тихонько постучавшись, приоткрыла двери.

Сказав новорожденному мальчишке – это я.

Я до конца теперь с тобой, поверь мне.

Она сама была новорожденная, как я.

Но говорить пораньше научилась.

Эх! Каверзница ты, подруга милая моя,

И через семьдесят шутить не разучилась.

Я рос, и ты, Судьба, со мной росла.

И в юности подкидывала мне такие штуки.

Я был непоправимо глуп, и ты была глупа.

И часто обрекала бедного меня на глупые поступки.

Ошибок столько было сделано, хоть в крик кричи.

А сколько ям глубоких при паденье.

И в этом виновата только ты.

Как суетлива ты была, особенно по воскресеньям.

В компаниях без меры заставляла пить меня

И время проводить с подружками почти что до упаду.

И к неразборчивости в дружбе привела меня,

И глупости со мной делила раз от разу.

Частенько ставила на жизни край,

С которого упасть мне было – просто плюнуть.

С переживаниями мамы не считалась, хоть рыдай.

Максимализм юношеский ведь не переплюнуть.

Эх! Неразлучная со мной, проказница моя.

Я не сержусь за то, что сделала со мною.

По крайней мере голова моя седа.

А это значит, много лет ты мне дала прожить с тобою.

И как ты осторожна и расчётлива подчас.

Тебя судьба на лишний шаг и не подвигнуть

Плетешься с палкой старая карга сейчас.

Наверное, устала – памятник спешишь себе воздвигнуть.

Другим – с другими судьбами пришлось дружить,

И часто эти судьбы с ними поступали по-другому.

И с гладкими дорогами, аж дали им до 37 прожить

Ту жизнь блестящую, короткую – и только так, не по-иному.

Поэтому судьбу, в которой жизнь твоя,

Никто не может изменить ни хитростью, ни силой.

Она к тебе откроет дверь, когда ты родился.

Она закроет дверь перед твоей могилой.

С судьбою не играй – с подругой вечною своей.

Она тебе дана по Божьей воле.

Конечно, можешь закричать: «Пошла ты от меня!»

Но не прогнать ее, пока живешь в земной юдоли.

Добрейшая улыбка – борода.

Детишек двое – девочка и мальчик.

Давнишней встречи нашей – давняя судьба.

И переулок Плотников там на Арбате.

Его таинственные и бесценные картины на стенах

О нем все время мне напоминают.

Как в доме у Андрея я бывал в тех временах.

Как милая его жена меня встречает.

Прошло так много лет, Андрея телефон молчит.

Куда он переехал – этого не знаю.

Но взгляд мой на его картины – сердце бередит.

Икона, им подаренная, сердце согревает.

«Обидно мне, что слово Честь забыто,

и что в чести наветы за глаза.

Как трудно, Господи, приходится подчас

О Чести мне писать – тем более.

Что это слово редкостно сейчас,

Но вот призвание Поэта мучит и неволит.

Тончайшая изысканность крови

Рождает чувство Чести в человеке

Ведь Честь как бриллиант среди земли

И, если он с тобой, та награжден навеки.

Ведь Честь определяет все и навсегда,

Порядочность и чистоту души – святое.

Как у Христа, бессмертною она была,

И если б Честь у всех была – настало время золотое.

Хотелось бы доверить все сокровища земли

Тому, кто Честь имеет, ею обладает

Но где найти такого – поищи.

Таких почти что нет, так мало их бывает.

Ведь Чести человек за Честь сочтет

Что лучше смерть, чем жить с позором.

Потери Чести – гибель предпочтет

Он будет бдить ее, как в Рембрандте ночным дозором.

За жизнь долгую я много повидал,

А встретил только двух – тех с Честью.

Высоцкого и Солженицына, которых я знавал.

Они-то знали: Смерть гораздо лучше, чем бесчестье.

Есть множество других, которых не встречал,

Но встречу их во времени извечном.

Таких, кто Чести никогда не изменял,

Поэтому и человечество пребудет вечно.

К несчастью повсеместно люди продают

Названье «Честь» за подлую копейку

Не знаю, уж чего они от жизни ждут.

Но обеспечена им в Ад лазейка.

Жестокий век, Наивность глупости синоним.

Ей места в жизни нет – куда не кинешь взор.

Она опасна, если ты к ней склонен.

Теперь в фаворе недоверия позор.

Наивность – о, прекрасная Наивность!

Наивность детских лет и радостной души.

Когда ты воплощенная невинность,

Когда бегущей жизни дни и радостны, и веселы.

Когда ты окружен беспечной стайкой.

Мальчишек и девчонок во дворе.

Когда душа взлетает птицей-чайкой,

Твоя Наивность в сердце и уме.

Как свет сменяет тьму к положенному сроку.

Так и Наивность заменяется всегда.

Вдруг недоверием и подозрительностью так жестоко,

Не оставляя от Наивности следа.

Наивно дверь теперь не открывай любому.

Наивно другу в долг не вздумай – не давай.

Наивно ты с людьми не рассуждай ей Богу,

Наивность напоказ не выставляй.

Я плачу – нам нужна Наивность.

Она такое счастье в жизни – ты поверь.

Ее нельзя терять души невинность.

Ей нет цены – тем более теперь.

Уйдет Наивность и Неискренность придет,

В душе удобненько расположится.

Потом и ложь тихонько подползет,

И Правда в Кривду не случайно превратится.