Чтение онлайн

Там он активно включается в литературную жизнь, печатается в русских периодических изданиях. Его пуб­ликации обращают на себя внимание М. Горького. «В «Воле России»,— пишет он одному из своих знако­мых,— очень хорошие стихи Алексея Эйснера, не знае­те, молодой?..» (Сорренто, 1927).

Молодой поэт все меньше чувствует себя своим в эми­грантской среде. Его тянет на родину. В поисках едино­мышленников он уезжает в Париж, сближается с «Сою­зом возвращения на родину». Одновременно вступает в члены Французской компартии. Цветаева пишет об Эйснере тех лет, что он ей «решительно нравится. Смесь ребячества и настоящего самобытного ума. Лично — скромен, что дороже дорогого» (из письма 1923 года).

Жаль, что приходится лишь называть главные вехи его пути, не имея возможности рассказать, как мужест­венно, самобытно и ярко раскрывался он на каждом этапе жизни.

1936 год. Начало Гражданской войны в Испании. «Через Испанию на Родину» — формулирует для себя Эйснер.

В январе 1940 года он, наконец, приезжает в Совет­ский Союз. В апреле его арестовывают. Сперва — Вор­кута, потом — вечная ссылка в Казахстан. Перед отправлением в ссылку он пишет свое последнее стихотво­рение (1948).

Он возвращается из ссылки через пятнадцать лет, пятидесятилетним человеком.

Ему предстоит еще три десятка лет жизни. Он напи­шет книги, статьи, очерки, обретет семью, породит сына, возникнут новые дружбы, возродятся старые.

Алексей Владимирович умер в 1984 году. Как драго­ценный подарок, храню я машинопись «Конницы» с дарственной надписью автора.

Алексей Эйснер всю жизнь искал формулу счастья. Он был человеком страстной веры, он искал и находил ее.

1987

Наша поэтическая компания называла себя поко­лением сорокового года. Мы осознали себя новым поэти­ческим поколением после финской войны. Нас было шестеро: М. Кульчицкий, П. Коган, Б. Слуцкий, С. На­ровчатов, М. Львовский и я. К поколению относили мы и близких: Н. Глазкова, Ю. Долгина, М. Луконина, М. Львова, Н. Майорова, Б. Смоленского, еще несколь­ких молодых поэтов.

Однажды, собравшись, решили выяснить, кто из поэтов предыдущих поколений оказал на нас наиболь­шее влияние. Каждый написал на листочке десять имен. Подвели итог. В первую тройку входили Маяковский, Пастернак и Хлебников.

Вкус наш в то время был не символистско-акмеисти­ческий, а футуристско (лефовско)-конструктивистский. Хотя хорошо знали и Гумилева, и Мандельштама, и Ходасевича. Меньше Ахматову.

Хлебникова тогда нетрудно было достать. Можно было даже на студенческие деньги собрать пятитомное собрание сочинений. У всех был том неизданного Хлебникова. А нередко у букинистов можно было отыскать первоиздания «Досок судьбы», «Ладомира», футурис­тических сборников вроде «Дохлой луны».

Хлебникова читали усердно, внимательно. Многое знали наизусть. Влиял он на каждого из нас по-разному, разными периодами и сторонами своего творчества. С интересом читали манифесты, подписанные Хлебни­ковым, и вообще все о нем. К примеру, редкую книгу Бенедикта Лившица «Полутораглазый стрелец».

Читали мы и сенсационную книжицу Альвека «Нах­лебники Хлебникова», где автор упрекает Маяковского и Асеева в воровстве у Хлебникова. Альвеку мы не поверили. Да и сами Маяковский с Асеевым призна­вались в том, что Хлебников оказал на них огромное влияние. И, может быть, именно они и натолкнули нас на чтение этого замечательного поэта.

Маяковский, Асеев и другие футуристы были первым поколением поэтов, на которых оказал влияние «дервиш русского имени». Обериуты — вторым. Мы — третьим.

Каждое поколение воспринимало свое.

Футуристы — слом старых поэтических систем, масштабность хлебниковской социальной утопии, не­обычность поведения, языковой эксперимент. Из поис­ков поэтического языка каждый извлекал свое: Асеев — корневые сопоставления, Маяковский — словотворче­ство, Крученых — заумь.

Обериуты словесные сдвиги Хлебникова использо­вали как орудие для сдвига действительности, для обе- риутской иронии. Сам Хлебников вовсе не ироничен. Он простодушен. Простодушие хлебниковской интонации, его «отмытый» эпитет Заболоцкий и Олейников исполь­зуют так, как взрослые детскую речь для создания дет­ского анекдота. Хармс реализует заумь, как абсурдизм, что вовсе не соответствует цели Хлебникова проникнуть в смысл звуков речи.

На поэтов моего поколения Хлебников тоже влиял по-разному и в разной степени, но в этом влиянии преоб­ладали не словесный эксперимент (хотя и это было), не возможность сдвинуть речь в сторону иронии (нам в ту пору не очень свойственной), а скорее образная система, чистота интонации и внутренний пафос, сни­мавший пафос внешний, присущий многим поэтам до­военной поры.

Меньше всего из Хлебникова воспринял Павел Ко­ган, хотя очень его любил, часто цитировал наизусть.

Более явственно влияние Хлебникова на Кульчиц­кого. «Русь — ты вся поцелуй на морозе» — эпиграф к самому значительному произведению погибшего на войне поэта поэме «Самое такое», где сложно сочетаются интонации Маяковского и Хлебникова.

Хлебниковский элемент чувствуется в военных сти­хах Наровчатова, особенно в его польском цикле, где поэта привлекает стихия славянской речи.

Слуцкий высоко ценил и всю жизнь перечитывал Хлебникова. Но для того, чтобы выделить из тугого сплава его поэзии хлебниковские черты, нужно предпринять детальное исследование. Думаю, что оно будет ре­зультативным. Уже зрелым поэтом Слуцкий написал стихотворение о захоронении праха Хлебникова на Новодевичьем кладбище. Если память мне не изменяет, он при этом присутствовал, и стихотворение написано по живому впечатлению.

Принято прямо из Хлебникова выводить манеру Ксении Некрасовой. На мой взгляд, здесь некоторые черты сходства обманывают. Есть поэты, которые по своему устройству мало что-либо воспринимают от других поэтов. Такова и Ксения Некрасова. Возможно, что она почти и не читала Хлебникова. Однажды я спро­сил ее, читает ли она книги. Она ответила:

— Очень редко. И их не помню. Во мне бродят только тени книг.

Она иногда совпадала с Хлебниковым в детскости, в непосредственности интонации, в свежести образа, в свободе от правил стихотворства.

Хлебниковцем у нас еще до войны считался Нико­лай Глазков. Он сам от этого не отказывался. Он и в манере поведения где-то отражал простодушие Хлеб­никова, однако и не без иронии, ему присущей. Корни его поэзии в значительной степени питались не столько русским футуризмом вообще, сколько «будетлянством». Названия поэм «Хихимора», «Поэтоград» прямо отсы­лают к Хлебникову. Оттуда же идет интонационная прозрачность многих строк Глазкова. Есть и прямые сопоставления: