Избранное
Шрифт:
А под святой горой, восставшей величаво Над необъятными равнинами Моава,
Народ израильский шумел со всех сторон,
Как спелые хлеба, что клонит аквилон.
Еще с рассветом, в час, прохладой напоенный, Когда росу в песок с ветвей роняют клены, Столетний Моисей, всеведущий мудрец,
Взошел туда, где с ним беседует Творец.
Весь день тревожных глаз евреи не спускали С лучей, которые на лбу его сверкали,
И чуть вершины он, пророк и вождь, достиг,
В грозовом облаке сокрыв от взоров лик,
Как ладан на камнях алтарных закурился, Шестисоттысячный народ к земле склонился, И в светло-золотом густеющем дыму Толпа запела гимн владыке своему,
И, словно над песком зыбучим кипарисы, Сыны Левиины над нею поднялися И, вторя звоном арф несчетным голосам, Хвалу Царю царей восслали к небесам.
А Моисей стоял, невидим в темной туче,
Наедине с Творцом у края горной кручи.
Он Богу говорил: «Ужели снова в путь?
Ужели не умру и я когда-нибудь?
Увы, я одинок и быть устал всесильным.
Дай, Господи, и мне забыться сном могильным. Скажи, за что твоим избранником я стал? Израиль я привел, куда ты пожелал.
Коснулся он стопой земли обетованной.
Так пусть другой блюдет завет, тобою данный, Скрижаль и медный жезл из рук моих возьмет И, как коня уздой, смиряет твой народ.
Ужель ты для того меня лишил навеки Страстей и чаяний, обычных в человеке,
Чтоб от горы Хорив и до горы Нево Я места не нашел для гроба своего?
Людей мудрей меня не видел мир доселе. Скитальческий народ мой перст направил к цели. Дождем огня вершил я над царями суд.
Закон мой никогда потомки не прейдут.
Могилам древним я приказывал раскрыться:
Себе я даже смерть заставил покориться. Подошвою втоптал я в пыль немало царств.
В моей руке судьба племен и государств...
Увы, я одинок, хотя и стал всесильным.
Дай, Господи, и мне забыться сном могильным.
Увы, я знаю все, что свод небес таит.
Огонь твоих очей в моих очах горит.
Я тьме повелевал разъять свои покровы И звезды окликал по именам сурово,
И каждая, едва к ней доносился зов,
Спешила выглянуть из толщи облаков.
Я тучам на чело десницу возлагаю
И, молнии гася, грозу превозмогаю.
Зыбучие пески на города я шлю,
Тугим крылом ветров я цепи гор валю.
Звучнее голос мой, чем моря грохотанье.
Моим ногам давно не страшны расстоянья.
Потоки предо мной и те отходят вспять.
Когда ж к Израилю ты хочешь речь держать И языком моим глаголет дух твой гневный,
Тогда земля дрожит, мрачится свет полдневный... Но, ангелов твоих величием затмив,
Не стал былой пастух от этого счастлив.
Я стар и одинок, хоть прожил жизнь всесильным. Дай, Господи, и мне забыться сном могильным.
Едва в меня вошло дыханье уст твоих,
Как люди поняли, что я чужой для них:
Их вынуждало взор склонять передо мною Горящих глаз моих сверканье неземное.
С кем мог я о любви иль дружбе говорить? Боялись девушки при мне лицо открыть.
И в облачном столпе перед своим народом,
Всем чужд и всеми чтим, шагал я год за годом.
Я про себя твердил: «Зачем почет и власть,
Коль к любящей груди мне не дано припасть? Приводят смертных в дрожь мои прикосновенья. Как буря — речь моя, как молнии — веленья.
Я соплеменникам внушаю только страх.
Я их хочу обнять — и повергаю в прах...»
Тому, кто одинок, что пользы быть всесильным? Дай, Господи, и мне забыться сном могильным».
Внизу Израиль ждал и Богу славу пел,
Но обратить лицо к горе никто не смел,
А если все ж дерзал смельчак поднять зеницы,
Гремел из тучи гром, сверкали в ней зарницы, Слепила молния греховные глаза И пригибала вновь толпу к земле гроза.
Потом с горы слетел покров ее туманный,
Но Моисей исчез... К земле обетованной Народ повел Навин, угрюм и одинок:
Теперь Господь его избранником нарек.
Рог
I
Люблю я гулкий рог во мгле густых лесов, Пусть означает он, что лань — добыча псов,
И, эхо пробудив в листве темно-зеленой,
Привет прощальный шлет охотник утомленный.
Не раз под этот звук, когда в ночи он плыл,
Я отдыхал душой, но чаще слезы лил:
Мне словно чудилось, что где-то паладины Трубят в предчувствии безвременной кончины.
О, пиренейские лазурные хребты!
Долина Марборе! Фразонские пласты!
Гряда вершин, во льды закованных навеки, Откуда вниз летят ручьи, потоки, реки!
Холодный, солнечный и милый сердцу край! Лишь здесь, где наравне царят декабрь и май, Здесь, где подножия в цвету, а выси снежны, Суровый рог поет так горестно и нежно!
Порой, когда вокруг все полно тишиной И только изредка тревожат мрак ночной Бубенчики овец да блеянье ягненка,
Вдали застонет медь размеренно и звонко.
То молкнет, то гудит торжественный мотив,
И серна робкая, над пропастью застыв,
Внимает, как в ответ на этот зов могучий Грохочет водопад, свергаясь в бездну с кручи.
О, тени рыцарей, ужели до сих пор Ваш голос слышится в раскатах рога с гор? Ужель, о Ронсеваль, скитается доселе Роландова душа в твоем глухом ущелье?
II
Все полегли в бою, никто не взят живым,
Один лишь Оливье остался рядом с ним,
С окрестных скал враги кричат ему кичливо: «Сдавайся нам, Роланд, пока вы оба живы,
Иль ваши трупы мы швырнем на дно ручья».
Он зарычал, как тигр: «Арабы, сдамся я,
Не раньше чем вода подмоет Пиренеи,
И упадут они, и скроются под нею».
«Глянь — падают они! Конец тебе пришел!»
И глыба сорвалась с высот, обставших дол,
И рухнула в поток, верхушки срезав соснам,