Чтение онлайн

— Без пользы, што ль, живешь… брось, Ефим!

— Как это без пользы? Кто сказал? У меня два ордена за рыбу… Меня весь Дальний Восток знает.

— Ну вот…

— Океан — мой дом.

— Во как… океан?

— Океан! А вот этого дома навсегда теперь нет… Я плаваю, подумаю: этого дома у меня нет! Издали, из чужих морей, гляжу — нет!

— В избе, што ль, дело, Ефим! Нет — срубил, поставил…

Ефим погладил ладонью траву возле себя; нагнулся — и поцеловал землю. Тут же надел фуражку, посуровел лицом, строго промолвил:

— Ты меня не осуждай.

— Зазря ты… кто осудит.

— Как бы не помереть — уж очень сюда звало.

— Молодой ищо ты, Ефим. Живи.

— Постараюсь. Где квасок-то, Степа? Дай приложусь… Хор-рош, зараза! Угадываю. Расстилай самобранку. Помянем деда моего, Сашку помянем и много чего еще помянем…

Потянул Ефим к себе чемодан, дернул замок-«молнию», откидывая крышку, — у изумленного Степана радужно зарябило в глазах. В чемодане поверх всякой там боцманской одежды тесно, одна к одной — как снаряды при подаче в автоматическую пушку, — лежали бутылки. Мощная батарея.

Двумя-тремя часами позже на прогалинскую дорогу со стороны Тарасовки выехал милицейский — с красной опояской и надписями по бортам — «Москвич». За рулем был начальник райотдела внутренних дел капитан Горобец, а рядом, держась прямо, с хмурым лицом, сидел участковый инспектор старший лейтенант Кукушкин.

Горобцу чуть за тридцать, Кукушкину под пятьдесят. Горобец спортивен, крутоплеч, белозуб, с темными, настороженно-цепкими, ускользающими от чужого взгляда глазами, и Кукушкин перед ним — со своей худобой, морщинами, блеклой кожей, изъеденными цингой в войну зубами — почти старик.

Начальник, пока ехали, уже сделал участковому несколько въедливых замечаний по службе — и тот, страдая и стыдясь, изредка покашливал, томимый желанием закурить. Но начальник не курил — приходилось терпеть.

Стыдно было инспектору не от замечаний начальника, от другого… Каким увидел его капитан, неожиданно нагрянув в воскресный день. Вот что терзало!

Он, Кукушкин, босиком, в грязной майке, таких же заляпанных штанах (до этого обмазывал глиной плетень на задах огорода), загонял во двор гусыню с гусенятами. Жена, приоткрыв дверь терраски, выставила наружу детский горшок, крикнув: «Выплесни, отец!» Генку, внука, на горшок сажала…

Он взял горшок, пошел с ним к помойной яме — и тут услышал: «Можно вас?» У ограды стоял новый, не так давно присланный из Рязани начальник райотдела капитан Горобец, к которому они еще не успели привыкнуть, — и неизвестно было, как долго тот стоял, наблюдая…

Растерявшись, он метнулся к ограде: «Товарищ капитан… Сергей Остапович… вы?!» И, дьявол побери, этот распроклятый горшок в руках: будто припаяло к ладони — так с ним и подбежал к начальнику! Опомнился, когда тот сказал: «Потрудитесь привести себя в надлежащий вид. Я к вам по службе». Повернулся и пошел в переулок, где была оставлена им машина.

Кукушкин закашлялся с надрывом, затяжно, и начальник, скосив глаза, обронил:

— На медкомиссию надо…

— Что вы, совсем нет… — Багровея, с трудом сдерживая новый приступ кашля, инспектор стал оправдываться: — От курения это. Курильщик я. Не те сигареты с утра, вот и рвут горло.

— А если преследовать придется? Какой из вас бегун? Так… называть не хочется.

— Я жилистый. — Кукушкин насупился. — А это временно, товарищ капитан.

— Бросайте курить. Впрочем…

— Слушаюсь, товарищ капитан. Постараюсь.

— …впрочем, посмотрим. Придется серьезно проанализировать вашу работу, Кукушкин.

— Пожалуйста.

— Разрешаете, значит? — В голосе начальника прозвучала издевка.

— Вам видней.

— С фактом драки на полевом стане разобрались?

— А чего там… По пьянке, товарищ капитан. Наутро помирились. Я побеседовал, внушил…

— Как у вас все просто, инспектор. «Побеседовал, внушил…» А за месяц на вашем участке шесть происшествий на почве алкоголя. Это в сводку вошло. Шесть!

— Пресекаю…

— Профилактикой надо заниматься, опираясь на общественность. Профилактикой! Создавая атмосферу презрения пьяницам… А вам где же… гуси!

— При чем здесь гуси, товарищ капитан? Сегодня выходной…

— Кто вам его дал?

— Как кто?.. Закон!

— У нас устав, служба. Я вам, товарищ старший лейтенант, выходного дня не давал… Правильно?

— Так точно.

— Да откашляйтесь вы, наконец!

— Разрешите закурить, товарищ капитан.

— Закуривайте. Только при мне — в первый и последний раз… Скажите-ка, инспектор, а Прогалино — что за село?

— Деревенька, товарищ капитан. Старичье в основном. Летом отдыхающие из города случаются. Колхозный телятник тут. И то его скоро уберут… Хорошее место, товарищ капитан. Ничего плохого не наблюдал…

«Москвич» мягко вкатил на прогалинскую улицу, посигналил ребятам, гонявшим мяч, и, осторожно объезжая стайки кур, купавшихся в дорожной пыли, сонных собак и поросят, последовал дальше. Отсюда дорога продолжалась к другим лесным поселкам. Инспектор Кукушкин, не успевший пообедать, с тоской подумал: «Начальнику что? Ему экскурсия… Хоть бы уж не шпынял тогда. И перекусим ли где?»

На выезде из деревни капитан Горобец, подавшись корпусом вперед, всматриваясь, с удивлением воскликнул:

— Это что за партизаны?

…Они клялись в любви друг другу, своей деревне, лучше которой нет деревень даже за далекими чужими морями, где бывал не раз боцман Ефим Сальников; и снова Ефим жадно целовал траву, скупые мужские слезы орошали его красное, как после хорошей бани, лицо.

Подошел и почтительно поздоровался новопоселенец — отставной военный музыкант и пчеловод-любитель Гуигин. Ему тоже налили; он послушал разговор и согласился:

— Редкой выразительности деревня.

Степан ткнул в него пальцем, похвалил:

— Он на трубе играет. Народный талант.

— Выпей с нами еще, товарищ трубач, за прошедшую в бурях жизнь, — предложил боцман Сальников и, когда тот выпил, послал его за трубой.

Степан меж тем уговаривал Ефима, чтоб он навсегда остался в Прогалине: уговаривал горячо и, чтоб окончательно сбить неуверенность боцмана, пообещал даже ему место председателя колхоза.

— Да мы, кипит-т твое молоко… как у нас? Кандидатура есть — голосуй! Кто за, кто против… подписали!.. Всех делов-то… Соглашайсь, — наступал Степан. — Обчество просит…