Избранное
Шрифт:
И жена, как дано любящим женам, чутко уловив перемену в его «отпускном» настроении, со вздохом спрашивала:
— На неделю, всего на одну, тебя еще хватит здесь? Ну постарайся, Эрломчик, будь умницей, послушный мой!
Он сидел за столом расслабившись, в белой легкой сорочке, влажно обжимавшей тело, и от уставшего вентилятора, который слабо жужжал на тумбочке за спиной, исходил запах жженой резины. В раскрытое окно, выходившее во двор, он видел на дорожке сверкающие, ртутного блеска потеки — то плавился на сорокаградусной жаре асфальт; безвольно свисали с ветвей широкие листья старого платана, сизые голуби с терпеливой надеждой сидели возле ржавой трубы с водопроводным краном, к которому дворник утром и в полдень подключает длинный резиновый шланг, поливая цветочную клумбу, горячие стены, размягченный, весь в рваных оспинах от каблуков асфальт…
Вентилятор жужжал — и мерный гул от его моторчика опять заставлял думать о самолете, о том чудесном мгновении, когда «ТУ-154» зависнет над серо-желтой чашей города, стрелой взмоет в поднебесную необозримость и спокойно поплывет над рыхлой белизной облаков — туда, туда, в прохладу лесного края! Уже завтра… Все он успел, ничего за ним не числится, осталось лишь составить порученный ему прокурором ответ в редакцию газеты по материалам расследования анонимного письма о грубых нарушениях трудового законодательства в комбинате бытового обслуживания. На это не больше часа понадобится… И вот-вот позвонит жена, сообщит, на какой рейс взяла билеты. Он поклялся ей, что, как только окажутся они у ее брата, на псковской земле, посреди хвойного царства, где мычат коровы, по утрам будят тебя петухи, горделивые лоси подходят к резному крыльцу, — он за неделю отпустит себе густую черную бороду, забросит на чердак туфли и станет весь отпуск ходить босиком, чтоб подошва на ногах затвердела, как автомобильная резина, и все дни, сколько отпущено ему служебным приказом, со спиннингом и холщовой сумой через плечо проведет на озерных берегах… Жена кивала головой и недоверчиво щурилась.
Он раскрыл тонкую папку с материалами проверки по комбинату бытового обслуживания, но тут в дверь осторожно постучали, она открылась, в кабинет вошел высокий худощавый старик с чисто выбритым лицом, в сванской шапочке и сером ворсистом пиджаке, в котором не замерзнешь и осенью.
«Вот, — мысленно сказал себе Эрлом, — ему еще холодно!» И не удивился. Месяцем раньше он вылетал в командировку в Туркмению и там при такой же, а может, и более угнетающей жаре видел стариков в длиннополых ватных халатах и тяжелых, из овчины папахах, прозываемых тельпеками. У старых людей свой температурный режим!
Он предложил посетителю сесть, и старик с заметным смущением, но пристально стал его рассматривать.
Эрлом захлопнул папку, суховато сказал:
— Следователь прокуратуры Кубусидзе. Если вы ко мне — слушаю вас…
Старик разжал блеклые губы — голос у него оказался мягким, с легкой хрипотцой:
— Ты не из тех ли Кубусидзе, сынок, что жили на Майдане, и маму вашу звали Лианой?
— Да. Это так.
Старик оживился, задвигал стулом, усаживаясь удобнее.
— А мне в приемной говорят: идите, гражданин, к следователю Кубусидзе… А я почему-то подумал: не наш ли это парень, не с нашего ль Майдана? Что из того, что переехали… жили, помню!
— Да, да, — кивнул Эрлом. — Как вас звать… какое дело привело вас в прокуратуру?
— Сейчас, сейчас, сынок, — старик вытянул из кармана носовой платок, стал вытирать испарину с порозовевшего лица. — Зовут меня Георгий Отариевич Гогоберидзе. Теперь, двенадцатый год пошел, на пенсии я. А был шофером. Водитель первого класса. Вот документы… — Он сунул руку за отворот пиджака.
— Не надо пока документов. Излагайте свое дело, уважаемый Георгий Отариевич.
— Конечно, сынок, по делу я, а как же… Не в нарды ж пришел сюда играть! Но это, сынок, прямо подарок мне, что ты тот самый… из тех, наших Кубусидзе! Послушаешь меня не как чужой, постараешься, наверно, понять старого Георгия… верно?
— Слушаю, слушаю…
— Я вот помню, это в пятидесятые годы было, я на «ЗИСе» тогда работал, трехтонные «ЗИСы» тогда были, с прямыми, как будка, кабинами, давно их нет уже… помню, у серных бань, внизу… ты же, сынок, знаешь, где стояли те серные бани, а?.. останавливает, значит, меня ваша матушка, мама ваша, Лиана, и говорит мне: не отвезешь ли, Георгий, моих детей в деревню, там виноград поспел, пусть виноград собирают… не отвезешь? И я повез вас, кучу малышей, теперь даже не скажу, сколько вас было, но, помню, много… Ты-то, наверно, сынок, совсем маленьким был в ту пору, не осталось на памяти, как ехали вы со мной в деревню?
Какие-то смутные воспоминания шевельнулись в душе Эрлома, выплыли, как волнующие незабытые ощущения, из ее тайной глубины: бешеная тряска расхлябанного деревянного кузова, бурые вихри пыли за бортом, они мчатся куда-то среди зеленых холмов, ветер свистит в ушах, ветер раздувает пузырем его рубашонку, старшая сестра, Венера, весело кричит им: «Вот погодите, цыплята, приедем в деревню!..»
И Эрлом неопределенно роняет:
— Ездили… да.
Старик, коротко взглянув на него, переводит взгляд на жужжащий вентилятор, какое-то время сосредоточенно молчит. Оба они молчат.
За дверью, в коридоре, чьи-то шаги, приглушенные голоса… и этот чертов вентилятор за спиной: жжжи… жжи… Как шмель в спичечном коробке.
Эрлом выдергивает шнур из розетки.
Старик, вздохнув, произносит:
— Сынок, я насчет Анзора Абуладзе.
— Анзор Абуладзе, — машинально повторяет фамилию Эрлом. И, вспомнив, спрашивает: — Автотранспортное происшествие?
— Происшествие, верно, — кивает старик, — беда — не происшествие…
В его обесцвеченных возрастом, жидкой синевы глазах бьется прежнее смущение, худое, в морщинах лицо опять розовеет.
Дело Анзора Абуладзе совсем недавно проходило через руки Эрлома. Дело-то, в общем, не из сложных… Молодой таксист вез трех пассажиров из города на дачу — двух парней и их бабушку; на крутом повороте, при значительном превышении скорости, водитель не справился с управлением — «Волга» полетела с откоса, перевернулась два раза, все мужчины отделались ушибами, а старая женщина погибла. Родственники покойной обвинили милицию в поверхностном, необъективном расследовании обстоятельств аварии, написали несколько жалоб, и дело попало на контроль в прокуратуру, делом этим было поручено заняться ему, следователю Эрлому Кубусидзе…
«Чего хочет старик? — подумал Эрлом. — О чем просить будет?» И, опережая, мягко, но в то же время с категоричными нотками в голосе сказал:
— Мы занимались, тщательно проверили… Водитель Абуладзе согласился с заключением экспертов, что в тот момент он ехал со скоростью не меньше девяноста километров в час. По его вине погиб человек, разбита государственная машина. Виновность Абуладзе доказана, меру наказания ему определит суд. Вот так, уважаемый Георгий Отариевич…
И, поскольку старик, слушая, печально кивал головой, как бы соглашаясь, Эрлом с облегчением и назидательно добавил:
— Закон — для всех и каждого из нас!
— Верно, верно, сынок, — пожевав губами, заговорил старик. — Сам ведь я шофер… И мы, шоферы, знаем: погиб от твоей машины человек — ты в этот миг самого себя под колеса бросил. Жизнь свою бросил. Тяжела расплата бывает. Такая уж работенка: смотри в оба…
— Он вам родственник? — участливо спросил Эрлом.
— Нет, нет… Но этот парень из той деревни, откуда я родом. Сам я с молодых лет, сынок, в городе, а в деревне меня помнят, деревня маленькая, мы все там как родные, все свои, они меня не забывают…