Чтение онлайн

Итак, Абдул умер и был похоронен, а мы отправились на поминальную трапезу, где съели жареного мяса более, чем это следовало бы для пяти часов пополудни в июне, а потому я и Уэстон, отказавшись от обеда, вернулись в дом после прогулки по пустыне и разговорились с Мухамедом, сыном Абдула, и Хусейном, младшим внуком Абдула, молодым человеком лет двадцати, который являлся одновременно нашим камердинером, поваром и горничной, и они поведали нам о деньгах, которые вроде бы как имелись и вроде бы как не имелись, а также несколько скандальных историй об Ахмете и его слабости к кладбищам. Они пили кофе и курили, ибо, хотя Хусейн и был нашим слугой, в тот день мы были гостями его отца, а вскоре после того, как они ушли, пришел Махмуд.

Махмуд, который, по его собственным словам, полагал, что ему двенадцать лет, но наверняка этого не знал, был кухаркой, грумом и садовником одновременно, и обладал в высшей степени некими оккультными способностями, нечто вроде ясновидения. Уэстон, являющийся членом Общества по изучению психических феноменов, и трагедией всей жизни которого было разоблачение мошенничества миссис Блант, объявившей себя медиумом, считал, что Махмуд умеет читать мысли; он сделал записи о некоторых случаях, которые впоследствии могут вызвать интерес. Чтение мыслей, впрочем, на мой взгляд, не способно полностью объяснить случившееся вскоре после похорон Абдула, и я склонен скорее приписать его способностям Махмуда к белой магии (в широком смысле), или же к простой случайности (в еще более широком), что можно применить для объяснения любого странного происшествия, рассмотренного в отдельности. Метод, применяемый Махмудом для использования сил белой магии, чрезвычайно прост; многим он известен под названием чернильного зеркала и заключается в следующем.

В ладони Махмуда наливается немного чернил, но, поскольку мы испытывали в них недостаток в связи с тем, что лодка из Каира, в которой среди прочего везли и канцтовары, села где-то по дороге на мель, то идеальной заменой чернилам оказался кусочек черной американской ткани, около дюйма в диаметре. Он впивается в него глазами. Минут через пять-десять обезьянье выражение сходит с его лица, широко открытые глаза фиксируются на ткани, мышцы лица словно деревенеют, и он начинает рассказывать о тех любопытных вещах, которые видит. Пока чернила или ткань не будут удалены, он остается все в том же положении, не отклонившись ни на волос. Потом он поднимает взгляд и говорит: "KhahАs", что означает "Совершилось".

Мы наняли Махмуда в качестве второго слуги две недели назад, но в первый же вечер, покончив со своими обязанностями по дому, он поднялся к нам наверх и заявил: "Я покажу вам, что такое Белая Магия; дайте мне чернил", после чего принялся описывать переднюю нашего дома в Лондоне, сообщил, что у дверей в настоящий момент стоят две лошади, что из дверей вышли мужчина и женщина, дали лошадям по куску хлеба и сели в седла. Говорил он настолько правдоподобно, что со следующей же почтой я отправил письмо матери, в котором попросил подробно описать, где именно она находилась и что именно делала в половине шестого (по лондонскому времени) вечером 12 июня. В то же самое время в Египте Махмуд рассказывал нам о "Sitt" (леди), сидящей в комнате за чаем, и сообщил о ней некоторые подробности, так что я с нетерпением ждал ее ответного письма. Объяснение, представляемое Уэстоном, заключается в том, что некоторые образы тех людей, которых я знаю, запечатлены в моем мозгу (хотя я могу об этом и не догадываться), - и я сам тем или иным образом выдаю эту информацию Махмуду, находящемуся в состоянии транса. С моей же точки зрения, такое объяснение не может быть принято, поскольку я никоим образом не мог бы заставить своего брата выйти на улицу и сесть в седло в тот самый момент, о котором говорит Махмуд (конечно, если все рассказанное им соответствует истине). Впрочем, как человек непредвзятый, я готов принять и эту версию. Уэстон, однако, не так спокойно и научно относится к последнему спектаклю, устроенному Махмудом, хотя и прекратил попытки завлечь меня в Общество по изучению психологических феноменов, чтобы я окончательно избавился от мистических представлений и суеверий.

Махмуд никогда не будет демонстрировать свои способности, если рядом будет находиться человек из его народа; он говорит, что если бы, когда он находится в состоянии транса, рядом с ним оказался бы человек, практикующий Черную Магию, и узнал бы, что он практикует Белую Магию, то мог бы вызвать духа, подчиняющегося Черной Магии, чтобы тот уничтожил духа Белой Магии, поскольку дух Черной Магии обладает большей силой, а оба эти духа - враги. А поскольку дух Белой Магии является его могущественным другом (каким образом они с Махмудом подружились, я не считаю нужным рассказывать в виду совершенной невероятности этого образа) - то Махмуд желал бы, чтобы он как можно долее оставался его другом. Но англичане, как ему кажется, не знакомы с Черной Магией, а потому у нас он в совершенной безопасности. С духом Черной Магии он встретился (по его собственным словам) один-единственный раз - это случилось по дороге в Карнак, "между небом и землей, между днем и ночью". Его можно отличить, поведал он, по светлому цвету кожи, у него имеется два длинных зуба в углах рта, и глаза, совершенно белые, размером как у лошади.

Махмуд поудобнее устроился в углу, и я дал ему кусок черной клеенки. Должно было пройти несколько минут, прежде чем он впадет в гипнотический транс, когда его посещают видения, и я пока вышел на балкон. Это был самый жаркий вечер, какого прежде не случалось, прошло уже три часа после захода солнца, а термометр по-прежнему показывал около 100о по Фаренгейту.

Высокое небо, казалось, затянуто серой дымкой, хотя должно было быть бездонной бархатной синевой, порывы южного ветра предвещали три дня невыносимого песчаного хамсина. Слева, вверх по улице, виднелось небольшое кафе, вблизи которого вспыхивали и гасли светлячки - кальяны сидевших в темноте арабов. Изнутри доносились звуки медных кастаньет танцовщиц, - резкие и отрывистые на фоне заунывных стонов струнных и духовых инструментов, сопровождавшими их движения, столь любимые арабами и неприятные европейцам. Небо на востоке было светлым: всходила Луна, и когда я смотрел на кроваво-красный край огромного диска, показавшегося на горизонте, в это мгновение какой-то араб, из тех, что сидели около кафе, случайно или намеренно затянул: - "Тоска по тебе прогнала сон, о полная Луна, твой чертог вдалеке, над Меккой, сойди же ко мне, моя возлюбленная".

Почти сразу же после этого я услышал, как Махмуд начал что-то монотонно бубнить, и поспешил вернуться в комнату.

Мы обнаружили, что результат достигается быстрее при личном контакте с впавшим в транс, факт, который Уэстон использует как доказательство передачи мыслей, давая ему настолько сложное объяснение, что я, признаться, ничего не могу понять. Когда я вошел, он оторвался от каких-то записей, которые делал за столиком у окна, и поднял голову.

– Возьми его за руку, - приказал он, - а то сейчас он лепечет что-то бессвязное.

– И как ты это объясняешь?
– поинтересовался я.

– По мнению Майерса, это нечто сходное с разговором во сне. Он твердит что-то о могиле. Намекни ему, и посмотрим, что он выдаст в ответ. Он на удивление восприимчив, и реагирует на твой голос лучше, чем на мой. Не исключено, что на могилу его навели похороны Абдула.

Меня посетила неожиданная мысль.

– Тише!
– сказал я.
– Тише, дай мне послушать!

Голова Махмуда была запрокинута немного назад, он провел рукой, в которой был зажат кусок ткани, над своим лицом. Как обычно, он говорил очень медленно, но, в отличие от своего обычного тона, высоким отрывистым голосом.

– С одной стороны могилы, - бормотал он, - растет дерево тамариск, и зеленые жуки фантазируют о ней. По другую сторону - глиняная стена. Здесь есть много других могил, но все они спят. Это та самая могила, потому что она не спит, и она влажная, а не песчаная.

– Я так и думал, - сказал Уэстон.
– Он говорит о могиле Абдула.

– Над пустыней красная луна, - продолжал Махмуд, - сейчас. Задувает хамсин, будет много песка. Луна покрыта красным песком, потому что она низко.

– Кажется, он все еще чувствителен к внешним воздействиям, - сказал Уэстон.
– Это довольно любопытно. Ущипни-ка его.

Я ущипнул Махмуда, но никакой реакции с его стороны не последовало.

– Последний дом на улице, на пороге стоит мужчина. Ах, ах!
– вдруг воскликнул мальчик.
– Он знаком с Черной Магией. Он выходит из дома... Он идет сюда - нет, он идет в другую сторону, к могиле, к Луне. Он знает Черную Магию, он умеет воскрешать мертвых, у него нож для убийства и лопата. Я не вижу его лица, между ним и моими глазами Черная Магия.

Уэстон вскочил, и, как и я, жадно прислушивался к словам Махмуда.

– Мы отправляемся туда, - заявил он.
– Вот прекрасный способ проверить его способности. Что он еще говорит?

– Он идет, идет, идет, - бормотал Махмуд, - идет к луне и могиле. Луна уже не так низко над пустыней, она немного поднялась.

Я указал на окно.

– Это, во всяком случае, соответствует истине.

Уэстон взял ткань из руки Махмуда, и бормотание прекратилось. Спустя мгновение он потянулся и потер глаза.

– KhalАs, - сказал он.

– Да, KhalАs.

– Я рассказывал вам о госпоже в Англии?
– спросил он.