Избранные поэмы и стихотворения
Шрифт:
2.
Звуками губы полны, как темницы морей — жемчугами. Губы молчанье хранят. Нож над их немотою — веками. — Детства дитя, голубок, дай наречье губам, дай реченье, Плачу созвучий внемли, чтобы сна не померкло свеченье. Вдруг — поцелуй на губах. Кто я? Где я? Темницы вдруг сами Вскрыли засовы, и нож искромсал немоту полосами. Перлы, и перлы, и перлы, с таинственным шорохом моря Градом срываются с губ: жемчуг страха, жемчужины горя. …В лоб мне, что гвозди в каблук, забивает кузнечик травинки, Луг зеленеет на лбу, мне на щеку роняя слезинки, Квохчут повсюду зарезанных куриц печальные души, Спиртом горящим растаявший снег заливает мне уши. Кто напоил мои пальцы? Им строчка никак не дается: «Сила всего, что уходит, во мне, как зерно, остается». Голубь, ты мне подарил, словно зеркало, листик бумаги, Стадо растерянных слов осенил ты крылами отваги! 3.
Листик бумаги, ты памятник, вьет в тебе гнездышко птица, Листик, в тебе, а не в мраморе, вечны приметы сновидца. Там, где созвучья гудят, где разбухшею глиною — форма, Слабые блестки силлаб я ищу голубку для прокорма. С лампою спелся закат. Под магической лампой ночною Храм я из звуков-костей на крови моей пролитой строю. Он не допел Свое Слово: порядка от слов не добиться! Заперта в бронзовой бездне, поэзии лава томится. Здесь я один дирижер, мне тишайшая служит капелла, Души приходят с дождем и сочатся сквозь трещины мела. Вишни, велю вам, довольно тесниться в древесной одежде! Лучше в словесной, ступайте в слова, там теснитесь, как прежде. Червь появляется в храме, чурается чудо-новинки. Вишни? Да, вишни в словах царапают рот, как песчинки. Голубь воркует по-братски: «Ждут вишни твоих повелений, Ты здесь пробирщик и мера, наследник бесследных видений». 4.
Кто ты, моя танцовщица, не дочь ли ты скрипки кленовой? Ты, что станцуешь еще над моей черепушкой садовой, Бродишь в бреду, лунатичка, в рубашке ночной серебристой, Прочь убегаешь волной в перепляске миров леденистой. Много я знаю лекарств, чтоб небесную сбить лихоманку — Лунный мальчишка влюбился в мою танцовщицу, беглянку. Брошу в него я копье, как Саул, — только пятки сверкнули, Песней хочу оплести, он в ответ — две серебряных дули. Ставни я ставлю двойные — скрыть счастье от глаза людского… Ставни двойные на сердце не скроют ее от Другого. Прочь ее тянет из храма обманщик прекрасным подарком, Вижу — она на Луне и танцует на краешке ярком. — Голубь, Луну попроси, чтоб она так сполна не пылала, Голубь, летать научи ты плясунью мою для начала! Дам тебе зернышек я, ты уж там позаботься, чтоб вдруг не Пала она на шипы, если падать, так лучше на грудь мне. 5.
Строишь и строишь свой храм, привязав солнце-разум к отвесу, Выпрыгнет бес из огня — голубок твой достанется бесу. Свет станет серым. Все краски покроются вдруг лишаями. Храм твой сгорит, и столпы разбегутся из храма зверями. Детки, пичужки твои, превратятся в пустые скелеты, Яд будет в каждом созвучье, отравятся ядом поэты, Лица на шеях, как тени больших топоров, заострятся… Счастливы лишь мертвецы, если тело и сталь породнятся. Почва — трясина, и небо — трясина, увяз я по шею. Огнь! А в глазах — темнота! Дотлевающим камнем темнею. Листик бумаги в горсти боговерной от смерти зажилен, Огнь да падет на колени: пред этим листком он бессилен. Знаю: листок — голубок, он согреет в мороз мои пальцы, Внуки-слова не забудут, как жили их деды-скитальцы. Время без голубя — тля, совершенна лишь чистая форма!.. Слабые блестки силлаб я ищу голубку для прокорма. 6.
— Да, я виновен, виновен, просил я, покуда мы живы, Чтоб возвратила меня танцовщица на дольние нивы. Синь ее выжрал огонь, вместе с юностью выжрал былою, Ныне щекочет виски мертвый жемчуг мне серой золою. — Нет, не виновен. Твоя танцовщица, как в юные годы, Танцы танцует, взлетев под улыбчиво-синие своды. От пуповины земной отсекись и шатайся по свету, Вдруг тебе танец поможет подсечь на крючок всю планету… — Что если танец — лишь сон? Ну, куда, голубок мой, тогда я? Мертвых глаза, будто когти, вопьются в меня, пригвождая Душу к ничто. Хлеб и соль мои станут пустыми домами. Здесь, под травой, — мое царство, отчизна моя — под ногами. — Крылья отдам я тебе, выну когти, пронзившие тело, Мысли под ветром свободы взлетят парусиною белой, Снова закружатся дни, и закончится смерти аренда. Только легенда и вечна. Тебе улыбнется легенда. 7.
Мир… Что есть мир?.. Только чья-то — лесная, морская, мирская — Песенка дивная плачется в венах моих, не смолкая! Морем я горе морю, города отворяют мне двери. Стой! Ведь с дождями терцин здесь когда-то играл Алигьери. — Мастер геенны, не глядя, махнемся с тобою геенной? Я прогуляюсь в твою, ты — в огонь мой, прошу непременно… Слава твоя не убудет, бессмертна лавровая глория: Ты как-никак — Алигьери, твой ад как-никак — аллегория. Люди… Ну, где же вы, люди? Завидовать можете пыли, Только в словах Одного дух и вера еще не остыли. Кладбищ не слышите вы… Мне погосты — постои в скитании. Стой! Галеви мою скорбь, словно лев, прорычал из Испании. Где вы, поэты? Без вас жизнь проходит в дремоте и лени, Нет вас, и жизнь как верблюд, чуя смерть, подгибает колени, Нет вас, и всякая тварь одиночеству платит сторицей, Нет вас, и нет за спиной птицы-спутницы, птицы с цевницей. 8.
Где ты, моя танцовщица? Коснулась волос, улетаешь… Голубь не знает ответа: где пляшешь ты, где обитаешь? Серну твой взор мне явил, серна в солнечных росах плясала. Кто там трепещет в саду, там, под синею сенью Шагала? Кто там, как радуга — солнце, вдыхает меня в перелеске? Кто, как нагая волна, кто там бьется как рыбка на леске? Кто там взлетает, слепя, над уступами снежной лавиной? В грудь хочет впиться орел, но прикрылась веночком невинно. Плачет о чем это зеркало? Кто эти люди? Не знаю. Женщина в саване — кто? В чью могилу я розы бросаю? Дроги катились, катились, и в пыль мою тень пеленали, Заступы заживо ныне в могиле себя закопали. Кто там надел и никак не расстанется с платьем березы? Эхо безмолвия — кто? Кто безмолвен безмолвием розы? Кто мне ответит? Никто? Может, это безумие тлеет? Камень отныне — и тот в переулках моих каменеет! 9.
Пал где-то камень-звезда, и позвал меня звук его воя В джунгли. Туда я пойду, и найду там лежащим его я, Пахнущим звездами. Там, на скале, львиной глотки горнило Колокола отливало, но пламя их всех поглотило. Камень я знаю. Под золотом ребер он — музыки трубы. С неба меня окликают. С губами сливаются губы. — Я — танцовщица. Молчи… Лучше льва все равно не взревешь ты! Царь мне открыл, что однажды придешь ты, придешь ты, придешь ты. Холод под сердцем. Пока моя плоть, всесожженная страстью, Вся не угасла еще, — губы, тише! Приникните к счастью! Знак я оставлю тебе: три последние капельки крови, Прежде чем встанет надгробьем Луна у меня в изголовье. Я — и береза, и слезное зеркало, я — и лавина, Эхо безмолвия, круг, ты — внутри, ты его середина. Звуки и лики сбирай, без разбора, какие попались! Ими живи, береги их!.. На этом мы с ней и расстались. 10.
На берегу красноморском сижу. Оду волны допели. Тихо. Лишь солнце вращает египетский жернов без цели. Дюны, жилище акрид, склад времен и хранилище праха. Здесь проскитался народ сорок лет в бездорожье Танаха. Мили шагов под песком. Велики, что пустыня, цифири. Дюны, явите виденья по всей вашей глуби и шири! Где мои сорок, след в след, вместе с теми, на знойной арене? Может, хоть кости остались — подачка ослепшей гиене? Голубь вдруг сел на плечо. — С добрым утром! — воркует. — Ответь мне, Годы — лишь кости? Подуй на них — встанут, и прянут, и впредь не Слягут. Колосья с глазами детей зашевелятся в дюнах. Встанут колосья из мертвых, и облако грянет на струнах! — Ты ль это, мой голубок? Бел, как прежде! Такое возможно? Должен ли строить я храм, как тогда, день за днем, непреложно, Чтоб моя лампа волшебная вновь зеленела, синела? — Строить и строить свой храм, не держать солнце-разум без дела! 1954
БАЛЛАДА О ШЕСТОМ ПАЛЬЦЕ
1958
СТАРЫЙ ЯФФО В ДОЖДЬ
Вступление
Поделиться с друзьями: