Чтение онлайн

Прежде всего старик поинтересовался, отстал я от делегации случайно или нарочно остался осмотреть лермонтовские места. Когда узнал, что "нарочно", видимо, был доволен и стал заключать условие с ребятишками, которые стояли за оградой и просили присоединить их к этой малолюдной экскурсии. Сказал им:

– Вы, ребята, мои условия знаете! Если кто из вас одно слово скажет, не стану разбирать, кто сказал: всех отправляю. Понятно? Будете находиться здесь до первого слова. И шапку оставляйте на улице. Идем к Михаилу Юричу.

Слова "к Михаилу Юричу" произнес, многозначительно понизив голос.

Входим. Посередине часовни благородный памятник из черного мрамора с золотыми словами: "Михаил Юрьевич Лермонтов". На левой грани памятника дата рождения. На правой - дата смерти. А позади, слегка из-за него выдвигаясь влево и вправо,- памятники: матери Лермонтова - Марии Михайловне и деду - Михаилу Васильевичу Арсеньеву.

– Эти памятники,- поясняет мой вожатый,- ставила бабушка, Елизавета Алексеевна. Всех похоронила по очереди: мужа, дочь и внука. Сама померла последняя. Над ней памятника никто уж не ставил. Наследники больше интересовались имение к рукам прибрать, ограничились дощечкой на стене: "Елизавета Алексеевна Арсеньева... скончалась в 1845 году 85 лет..." Неправильно это! Хотя она и старая была, а все же не восемьдесят пять ей было, а по новейшим изысканиям и сведениям семьдесят два... Вы посмотрите пока памятники,- говорит он мне,- а я вниз спущусь, свет зажечь... А вы,оборачивается он к ребятам,- ступайте!.. Возле самого памятника разговоры! Неладно так! Давайте...

Ребята оправдываются:

– Мы тихо будем... По условию...

– Вы уж много слов сказали поверх условия,- возражает старик.- Идите на улицу шептаться. Или уж точно: ни одного слова. Тогда оставайтесь...

Он спускается по винтовой кирпичной лесенке вниз. Вскоре оттуда показывается его голова, и он приглашает последовать за ним.

И вот - низкий свод склепа, и впереди - огромный черный металлический ящик на шести могучих дубовых подкладках, отделенный от пас черной оградой. Металлический черный венок висит в белой нише над гробом, и несколько зажженных свечей прилеплено под сводами в разных местах. И этот теплый свет в прохладном подземелье, и наше мерное дыхание среди могильной тишины еще сильнее заставляют чувствовать величие этой минуты.

– В этом свинцовом ящике,- произносит старик,- запаян другой гроб - с телом Михаил Юрича, и все это находится в таком самом виде, как было доставлено сюда с Кавказа, из города Пятигорска, весною 1842 года...

– Когда Лермонтова убили,- продолжает он, помолчав,- бабушка очень убивалася, плакала. Так плакала, что даже ослепла. Не то чтоб совсем ослепла - глаза-то у ней видели, только веки сами не подымалися: приходилось поддерживать пальцем...

Пишет она брату Афанасию: "Желаю похоронить внука Мишеньку возле могилы его матери, в родной земле". Отвечает: "Подавай на "высочайшее". Подала она. Вышло разрешение: "Доставить с наблюдением необходимых осторожностей". Ну, чтоб шуму не было никакого и перевозить чтоб в свинцовом гробу.

Прислал ей Афанасий этот ящик. Вызывает она слугу Лермонтова - Андрея Соколова, другого - Ивана Вертюкова и еще одного нашего тархановского Болотина. "Он, говорит, вас любил. И вы тоже уважали его, ходили за ним, провожали в Петербург и на Кавказ, разделяли с ним опасности битвы. Я вам его доверяла живого. Теперь возьмите этот черный гроб, лошадей две тройки и денег сколько пожелаете. Ступайте в город Пятигорск, доставьте мне сюда моего внука Михаил Юрича..."

Отправила она их. Сколько времени проездили, не скажу точно, не знаю: возможно предполагать, что месяца два-три ездили, поскольку она их на распутицу глядя пустила. Дороги-то, сами знаете, какие были. Это теперь везде асфальт поналожен...

С Кавказа в ту пору на Пензу не ездили - она в стороне, а больше на Воронеж, Тамбов, Кирсанов, Чембар. Потом слышно - едут. Вышли мы все тут глядим...- Он запнулся, потом поправляется: - Ну, мы - не мы! Нас-то в ту пору не было... Но все одно наши, тархановские. Те же мы - народ!.. Вышли. И видать - едет к нам гроб черный на двух тройках и народу за гробом идет мгла. И все плачут!

Как подъехали ближе, бабушку навстречу выводят. Она: "Доставили?" Андрей Соколов вышел вперед: "Доставили". Она веки пальцами подняла: "Это что ж, говорит, Мишенька?" И отпустила.

Бабушка глаза выплакала, а что у нас на селе слез было - не сказать! А всех больше убивалась Кузнецова Лукерья, кузнеца Шубенина жена - мамушка Михаил Юрича... ну, сказать так еще: кормилица. Она так плакала, как родная мать. Жалели ее, что дитя родное хоронит. Он ее очень уважал, Михаил Юрич-то. Бывало, едет в Тарханы - не к бабушке в усадьбу, а наперед к Шубениным. Кинется к Лукерье на шею и целует: "Ты, говорит, моя мамушка!"

А бабка-то услыхала и серчать: "Какая, говорит, она тебе мамушка! Чего ее целуешь-то? Это твоя крепостная мужичка. Была мамушка, а выкормила - и ладно!" Так, знаете, Михаил Юрич ей прямо так строго ответил: "А вы, говорит, не учите меня, бабушка, такой мысли. Вы меня плохо знаете. Она как мать меня воскормила, и я ее навсегда уважать буду". Ну, бабка, конечно,молчок! Она его опасалася сердить.

А то в другой раз приезжает он к нам, а мужики наши к нему с подарком: подводят к крыльцу серого конька. Он покатался на нем день, к вечеру и говорит: "Хочу, бабушка, отблагодарить их. Они мне живого конька подарили, а я подарю им по новой избе с коньком. Лес пусть даром берут из нашей Долгой рощи. Вот и будет мой подарок народу".

Елизавета вся затряслась, а спорить не решилась: "Все, говорит, твое, что хочешь, то и дари".

Он ей и бить никого не позволял. "Если, говорит, увижу еще в конторе розги, в другой раз не стану приезжать в побывку". И землю крестьянам отдать наказывал бабушке. Она обещала. Но по смерти его не отдала. Не подчинилась его желанию...

Предания народные почти всегда заключают в себе элементы поэзии. Это не мешает им быть достоверными. Неточные в частностях, они, зато правдиво передают характер события, характер человека, выражая самую его суть, самую глубь, как может выразить только поэзия.

– Да, - говорит сторож, подумав, - Михаил Юрич с народом замечательно обходился: уважительно, со вниманием. Бывало, услышит, что у нас на селе песни заиграют или хоровод водить зачнут, бежит через плотину, куртку в рукава не успеет вдеть, кричит: "Постойте песни-то играть без меня, а то я чего, может, недовижу или недослышу..."

Вы походите по колхозу, посоветуйтесь с народом,- продолжает он.- В четвертом, в пятом поколении вспоминают его. Вам, пожалуй, того расскажут, чего еще и в книгах нет. Замечательно вспоминают Михаил Юрича...

Про бабушку не скажу. Про бабушку плохо говорят, про Елизавету. А чего ее хорошо вспоминать? Кто она такая? Крепостница, властелинка и самодурка!.. А вот тут лектор один приезжал, лекцию в музее читал... Лекция интересная. Но - неправильная! Послушаешь - выходит: и Михаил Юрич хороший, и бабушка хорошая, и бабушкин брат Афанасий не дурной, и вся родня замечательная. А стихи-то все же не бабушка писала, а Михаил Юрич: надо бы его отличать...

Да я вам откровенно скажу, если не по-научному!- он машет рукой,- я эту бабушку ненавижу. Муж ее - Михаил Васильевич - так от жизни с ней предпочел принять отраву. Это уж она потом ему памятник поставила, а то и хоронить его не хотела. От нее хорошего никто не видал. Дочери тоже жизнь загубила - Марье Михайловне. Эта не плохая была - Марья. Про нее тоже народ хорошо вспоминает: обходительная с людьми, деликатная, хорошенькая, хорошая. Михаил Юрич в нее, в мать, видно, и был понятное дело - не в бабку!