Чтение онлайн

Не часто случается, чтобы рукописи великих людей, да еще в несметном количестве, транспортировались в таких неподходящих условиях! Подумать! Чуть не на цыпочках входите вы в помещение архива, шепотом просите выдать для изучения рукопись. Чуть не на цыпочках вам выносят ее - "единицу хранения" - в папке, с инвентарным номером, переложенную тонкой бумагой. Расписавшись в ее получении, затаив дыхание, вы не берете ее, а касаетесь. Пальцы ваши становятся перстами - сухими и легкими. Пролистав со всеми предосторожностями, вы наконец сдаете ее. И понесли ее бережно снова в хранилище, которое в шесть часов вечера запрут, запломбируют и опечатают, придавив сургучом суровую нитку.

Какие там нитки и сургучи! Я поставил бурцевский чемодан на попа в проходе между скамейками, ел на нем суп, пил на нем чай да еще приговаривал:

– Ноги затекли из-за этого проклятого чемодана! Хоть бы его украли!

Мне казалось, что пренебрежение к нему - лучший способ предохранить его от случайностей, рассказами о которых то и дело угощал меня Павел Василич.

– Вот недавно,- начинал он, свешиваясь с верхней полки,- у одного чемодан обменяли. Ночью подъезжают к Свердловску - сосед схватился: "Мне выходить!" Пошел - с чужим чемоданом. А свой - перепутал - оставил. Тот глядит утром: "Не мой!" Открыли - там коробки круглые, с кинокартиной, исключительной ценности. А у него что было? Курица, вещи - это неважно! А главное, диссертация! "Четыре года работал над ней. Всё, говорит, мне дальше незачем ехать. В Казани схожу, еду обратно, я этого раззяву найду!" А начальник поезда: "Не советую. Вы его потеряете хуже. А так вас в Москве встречать будут. Ему тоже от вашей диссертации радости мало". И что же вы думаете? Прибывает поезд в Москву - подходят; "Не вы кандидатскую пишете?"

Наслушаюсь я этих рассказов - гляжу... Нет, бурцевские богатства на месте!

КОНЕЦ БЮДЖЕТНОГО ГОДА

Так, обмениваясь разными "случаями", доехали мы до Москвы, а там и до дома. Звоним. Открывают:

– Наконец-то! Что ты так задержался? Я радостно:

– Познакомьтесь: это Рина - дочь Ольги Александровны Бурцевой. Она будет теперь жить у нас.

– Так ведь ты же ездил за рукописями?!

– И рукописи привез!

– Ну, молодец! Поздравляю! Здравствуйте! Как ваше отчество?

Передислоцировались. Устроили Рину. После этого я сел разбирать неразборчивое, читать недочитанное. Замелькали короткие серые дни декабрь, конец года.

Наконец изучение закончилось, и поехали мы с Риной в Литературный архив - повезли знаменитый чемодан на такси.

Если даже предварительный список, сообщенный доктором Воскресенским, список глухой и неполный, и тот произвел в архиве, как говорилось, впечатление неслыханное, то появление чемодана следовало отнести к чрезвычайным событиям. Я поднял крышку... Это сопровождалось покорными просьбами не тянуть; достал первые листки-послышались разные "Ух, ты!..", "Скажите...", "Шибко!", "Да-а...", "Съездил!.." и прочие глаголы, частицы и междометия, которые куда лучше пространных речей выражают настроения восклицателей.

Я стал метать на столы автографы самые редкие, называть самые звучные из самых знаменитых фамилий... Исторглись возгласы одобрения, вопросы:

– Это что же? Полная бурцевская коллекция?

– Полная,- горделиво отвечал я.- Вся. До последней бумажки.

Сперва коллекцию смотрел начальник архива. Потом - его заместитель. Потом - начальник начальника. Затем - эксперт по оценке. После него другой. Наконец они оба вместе. После этого стала известна предварительная оценка, которая выражалась в сумме, заключавшей четыре ноля, а впереди цифру, среднюю между девяткой и единицей. После этого собрали Научный совет. И тут каждый начал интересоваться не только тем, что составляет его специальность и предмет его изучения, но и решительно всем. Так, знаменитый наш пианист профессор А. Б. Гольденвейзер просматривал письма Льва Николаевича Толстого, которого близко знал, и в то же время держал руку на письмах Рахманинова - с ним он вместе учился.

Профессор Иван Никанорович Розанов, собравший в своей библиотеке восемь тысяч стихотворных сборников, и тут, прежде всего, стал интересоваться стихами. И решительно все - музыканты, историки, архивисты подтверждали ценность коллекции, отдавая должное опыту Бурцева. Только в одном автографе Бурцев ошибся: все подлинно в автографе Пушкина - и бумага, и дата, и подпись "Pouchkin". Только Пушкин не тот. Не Александр Сергеевич, а брат его - Лев. Необычайно похожий почерк.

Плохо было, однако, то, что, пока шли ознакомления и обсуждения, оценки, переоценки, бюджетный год подошел к концу. И средства, отпущенные на покупку коллекции, срезали.

Тогда мне сказали:

– Поскольку дочь Бурцевой гостит у вас, передайте ей, что оформление задерживается и что оплатить покупку мы сможем только в новом году, после того как нам утвердят смету. А пока пусть едет в Актюбинск. Мы ее вызовем. Это будет в марте или апреле.

Я приехал домой и сказал:

– Покупка несколько задержалась, Рина, поэтому пока поезжайте в Актюбинск. Они вас вызовут. Это будет... в январе или в феврале.

Даже и сейчас, по прошествии долгого времени, без всякого удовольствия вспоминаются дни, когда я ходил виноватый в том, что не заплатили, испуганный, что не скоро заплатят. Со дня приезда в Москву прошли две недели, и три... Рина скучала, ходила в кино, беспокоилась о ребенке и о коллекции, напоминала мои обещания: "Двадцать третьего будете дома". Из Актюбинска шли телеграммы.

Все это было невесело!

НЕОЖИДАННЫЙ ПОВОРОТ СОБЫТИЙ

Прошло несколько дней. В ЦГАЛИ опять многолюдно. В вестибюле докуривают, обмениваются рукопожатиями, вежливо уступают - кому первому войти в двери зала. В зале расспросы, приветы, шутки, тут же, на ходу, обсуждение важных дел:

– ...на конференцию в Харьков...

– ...ставьте вопрос - мы поддержим...

– ...продавалась в Академкниге...

– ...почерк очень сомнительный...

– ...такие уже не носят...

Звонок. Начальник архива, упираясь ладонями в стол, объявляет:

– На повестке - отчет отдела комплектования о поступлениях последнего времени. Докладчик - товарищ Красовский. Юрий Алексанч, прошу...

К трибуне быстро и бодро идет, приосанившись, средних лет человек с внешностью декабриста: серьезное, благодушное выражение лица, бачки, в черной оправе очки.

Говорит интересно и обстоятельно, перечисляет новые рукописи, часть которых в научный оборот или входит, или уже вошла. Но о бурцевских материалах - ни слова.

Наклоняюсь к уху начальника:

– Почему он про бурцевские не говорит?

– Да за них еще не заплачено...

– А вы что, хотите от них отказаться?

– Ни в коем случае! Какой может быть разговор!

– Тогда я скажу о них.

– Дело ваше... Может быть, в следующий раз, когда все будет оформлено?

Но какое отношение имеет бухгалтерский документ к самому факту архивной находки? И когда начинается обсуждение доклада, беру слово и объявляю о том, что обнаружилось в актюбинском чемодане.

Не успел кончить - из зала идут записки; поднимается Василий Александрович Киселев - профессор, музыковед, один из деятельнейших работников Музея музыкальной культуры.

– Простите,- обращается он ко мне,- кому адресованы письма Чайковского, обнаруженные в этой коллекции?

– Два из них,- отвечаю,- обращены к какому-то Павлу Леонтьевичу и относятся к 1892 году, другие...

– Спасибо! А письма композитора Львова?

– Письма Львова, мне помнится, адресованы певице Бартеневой.