Чтение онлайн

вывели его из канцелярии.

– Пойдем отсюда.

У вошедшего был такой недоумевающий вид, что он даже

ничего не нашелся сказать и послушно дал себя вывести.

Его провели по коридору и посадили на деревянный

диванчик.

– Вот теперь говори.

– Вы что, обалдели, что ли?

– Ничего не обалдели. Перемены большие,– сказал толстый.–

Новый начальник.

– Ну и что же?

– Вот и то же, вот и сидишь на диванчике, из канцелярии

тебя выставили,– сказал тоненький в коротких брючках.

– Да, кончилось наше блаженство,– продолжал человек во

френче.– Мы теперь не свободные взрослые люди, а девицы из

благородного института или, лучше сказать, поднадзорные, за

которыми только и делают, что смотрят в оба глаза. Теперь о

прежнем-то своем вспоминаем как об отце родном. Вот была

жизнь! А как новый поступил, так и запищали.

– Возмутительно! – сказал служащий в коротеньких брючках

и, оглянувшись на обе стороны коридора, сказал пониженным

голосом:

– Как поступил, так первое, что сделал – распорядился,

чтобы служащие по приходе расписывались...

– Автографы очень любит...– вставил толстый.

278

– Да, автографы... а лист у швейцара лежит до десяти часов с

четвертью. Как опоздал к этому сроку, так не считается, что на

службе был. Что это, спрашивается, за отношение? Что мы –

взрослые граждане или дети, или, того хуже, жулики, которых

нужно в каждом шаге учитывать и ловить? Дальше, если ты,

положим, хочешь пойти, по делу службы даже, в город, то

должен написать ему записку, по какому делу идешь, и должен

представить результаты сделанного дела. Потом: в канцелярии

никаких разговоров. Если пришли, положим, знакомые, вот

вроде тебя, то никоим образом в канцелярии не разговаривать, а

отправляйся в приемную и кончай разговор в одну минуту.

Человек в коротеньких брючках даже встал и, стоя против

посетителя, сидевшего в своей шубе на диванчике, упер руки в

бока и посмотрел на него, как бы ожидая, что тот скажет. Но не

дождался и продолжал:

– Доверия совершенно никакого к служащим! Если ты

принесешь бумажку на подпись, так он ее раз десять прочтет,

управдела позовет, спросит все основания, и тогда только

подпишет. Все страшно возмущены. В особенности этими

автографами и запрещением входить посторонним в

канцелярию. Что мы, не такие же граждане, как он сам, не

сознаем интересов государства? Ты подумай. Ведь это же

оскорбительно, когда тебе на каждом шагу тычут в глаза, что ты

жулик; если за тобой не смотреть, то ты со службы в город

будешь бегать, вовремя на службу утром не приходить, в

канцелярии разговоры с знакомыми разговаривать! Ведь мы же

интеллигентные люди! К чему эти жандармские приемы?

– Да, это не совсем приятно,– сказал человек в шубе.

Он еще что-то хотел прибавить, но вдруг оба его собеседника

толкнули его и, вскочив, стали против него и начали плести что-

то такое, отчего у посетителя на лице появилось определенное

выражение испуга, как будто у него мелькнула мысль, что не

спятили ли оба эти голубчика...

– Вы, товарищ, подайте заявление... во вторник будет

заседание коллегии, там рассмотрят,– говорил один.

– Это вам не сюда нужно было обратиться, вы пойдите

лучше в Цветметпромторг,– говорил другой, все время делая

страшные глаза и косясь при этом куда-то назад.

По коридору к ним шел человек с остренькой бородкой, в

синей блузе, с портфелем. И чем он ближе подходил, тем

больше человек в коротких брючках работал глазами, а толстый

279

тем усерднее убеждал посетителя подавать заявление. Наконец

оба вздохнули и, посмотрев вслед человеку с портфелем, когда

он отошел на значительное расстояние, сказали оба в один

голос:

– Видал фрукта?

– Этот?

– Ага...

– А я думал, что вы оба спятили.

– Спятишь... даже пот прошиб.

– А с прежним хорошо было?

– Ох, лучше не вспоминать, сердце не растравлять... Вот был

человек! прямо как поступил, так призвал нас всех и сказал:

«Товарищи, я назначен к вам начальником, но прошу помнить,

что, уважая вас, я не признаю этого слова. Вы не хуже меня

знаете, что от вашей работы зависит благосостояние

республики, и это сознание для вас должно заменять всякое

начальство».

– Выражения-то какие! – подхватил человек в коротеньких

брючках: – «Не признаю этого слова!» Вот, брат! Вот это

доверие, вот это уважение к личности.

– Да, здорово. И хорошо жилось?

– Ну, что там и говорить... Людьми себя, одним словом,

чувствовали, а не поднадзорными, как сейчас, какое-то

самоуважение появилось. Бывало, идешь на службу без всякого

неприятного чувства, как к себе домой, знаешь, что никто тебя

проверять не будет, расписываться не заставят. Сейчас утром

бежишь и то и дело часы вынимаешь, как бы не опоздать! А

тогда, бывало, идешь спокойно и не думаешь: когда ни приди,

никто тебя учитывать не будет. Бывало, раньше двенадцати

часов и не приходили. Да и работу возьми: разве мы так

работали, как теперь, когда точно каторжные сидим, не разгибая

спины? Бывало, кто-нибудь из знакомых зайдет, с ним

посидишь-поболтаешь, потом в город пойдешь, как будто по

делу службы – все равно тебя никто учитывать не будет.

– Да, таких начальников поискать... Вот этот сейчас прошел,

так оторопь какая-то берет, как только увидишь его, а прежний,