Чтение онлайн

Но сейчас же внутренний голос возразил ему:

– А разве со штатной должности тебя сковырнуть нельзя? На

твое место найдется немало таких, которые действительно

несли революционную работу, а ты что делал?..

– Я ничего предосудительного не делал. Во всяком случае

нет ни одного факта, который бы указывал на мою

преступность.

– Мало, что нет факта,– ответил ему опять внутренний

голос,– есть, брат, вещички потоньше фактов.

Какая-то неприятная тревога, такое ощущение, как будто все

видят, что его дело – дрянь, охватывало его все больше и

больше, несмотря на его упорное желание логически доказать

себе, что эта тревога – вздор.

– Вот стоит какому-нибудь болвану вякнуть, и кончено,–

настроение все к черту.

Это тем более было досадно, что сегодня он приготовился с

одной интересной женщиной пойти в театр, а после, захватив

бутылочку шампанского, посидеть у нее на ее мягком диване и

показать ей свой новый рассказ, корректуру которого он сейчас

получит.

Сделав над собой усилие, чтобы отделаться от навязчивых

мыслей, он пошел в редакцию.

И здесь ждало его то, что совершенно опрокинуло все его

спокойствие и уверенность в прочности своего существования...

II

Проходя по коридору редакции, Останкин услышал в

комнате художественного отдела говор многих голосов и

знакомый хохот критика Гулина, имевшего привычку смеяться

над тем, в чем мало было смешного.

Сейчас Останкину этот смех показался особенно неприятен.

Он вообще не любил шумных людей. Сам он был всегда

ровный, корректный и культурный человек, не производивший

никакого шума. В редакции он большею частью сидел тихо за

своим столом. Волосы у него надо лбом всегда были спутаны

наперед, как будто он, сидя над работой, не раз лохматил свой

292

вихор. Очки, которые у него постоянно спускались, он

поправлял двумя пальцами правой руки, подпихивая их выше к

переносице.

Когда его окликали, он поднимал голову и поворачивал ее

несколько вбок, так что смотрел по своей привычке вкось через

очки. Ответив, что нужно, он опять опускал голову и продолжал

писать.

Он подумал с неприятным чувством о том, что Гулин,

наверное, сидит на его столе и, болтая ногами, хохочет. Нужно

будет просить его слезть, а он, конечно, придерется к случаю,

пустит какую-нибудь дурацкую остроту.

Когда Останкин вошел, несколько сотрудников стояли перед

столом и, опираясь на спины друг друга, что-то читали и

обсуждали. В стороне, на окне, сидел унылый и хмурый Иван

Гвоздев. Пролетарский поэт Звездин беззаботно закуривал

папироску, сидя бочком на столе и покачивая одной ногой.

У него был такой вид, какой бывает у сына директора

заведения при известии, что много учеников, его товарищей,

предполагается уволить: это среди них вызывает переполох, но

на нем никак не может отразиться.

– А! Мое почтение! Пожалуйста, пожалуйста, вас только и не

хватает! – закричал Гулин, едва Останкин вошел в комнату и

вкось через очки посмотрел на собравшихся.

Останкин почувствовал, что у него, по обыкновению, упало

сердце, а на лице против воли опять появилась та же улыбка,

какою обыкновенно хотят скрыть свое волнение.

– Читали? – крикнул Гулин.

– Читал и ничего особенного не нашел,– ответил Останкин.

– Ах, не нашли?.. С чем вас и поздравляем. А вот как

выволокут вас за ушко да на солнышко, вот тогда найдете

особенное.

– Я нашел особенное,– живо заговорил рецензент Юлиус,

шершавя стриженый затылок и шагая по комнате,– но не в той

плоскости, как вы понимаете. Вы понимаете это так, как будто

мы, все пишущие, какие-то жулики, которых собираются

уличить и прихлопнуть... Ничего подобного! Нам напоминают

товарищи, чтобы мы ни на минуту не порывали связи с

основным жизненным течением. Никто не требует от вас, чтобы

вы были непременно коммунистами с партбилетом в кармане,

но требуют, чтобы интересы революции были вашими

интересами. Иначе – смерть. Смерть не в том смысле, как это

293

понимает Гулин, а в том, что вы тогда просто окажетесь

инородным телом... дойдете до ощущения пустоты в себе,

которая...

– Нет, мистер Кукс, вы идеалист и поборник жизненных

течений, поэтому на вашем языке все звучит прекрасно. Но мы

смотрим в корень вещей. И ваша пустота, как вы изволите

выражаться, означает то, что в одно прекрасное время

производится учет направления духовной энергии страны,

представителем чего являетесь вы, и находят, что в этом

направлении нет никакого направления, и вам говорят: пойдите-

ка вы к чертовой матери! У нас есть те, кто действительно

представляет собою часть революционного организма. И мы в

первую голову должны им дать папу-маму, сиречь кус ржаного

или белого хлеба, а не кормить вас, трутней, из-за совестливости

перед бело-желтой Европой. И ваша идеалистическая пустота

станет тогда самой реальной пустотой: в кармане ни черта, жить

нечем, никуда не принимают. И отовсюду провожают вас с

вышеуказанным лозунгом с присовокуплением чисто

национальных выражений. Правда, товарищ Останкин? –

заключил Гулин и, извернувшись, ткнул его под ребро большим

пальцем.

У Останкина было такое ощущение, какое было у него в

трамвае: точно он делал постоянные усилия, чтобы другим не

было видно, что он виноват. И он всеми силами старался делать

вид, что это к нему не имеет никакого отношения.