Чтение онлайн

ничего не подозревая, а между тем за ним неотступно будут

следовать две тени.

283

В этот вечер все долго не ложились спать, так как ждали

возвращения следователей, чтобы узнать от них о результатах.

Мальчики и девочки долго сидели в столовой вокруг стола, с

которого убрали посуду, и говорили тихими голосами, всякий

раз замолкая, когда мимо проходил руководитель.

Его они не захотели мешать в это дело, пока не выяснится

полностью вся картина.

В одиннадцать часов ребята вернулись. Все бросились к ним

и начали расспрашивать, что оказалось, подтвердились ли

обвинения? Те принялись жадно за еду на уголке стола и

хранили глухое молчание. Они заявили, что до суда не скажут

ни слова.

– Будет дурака-то валять! – сказал кто-то.

– Нет, товарищи, они правы; они, как поставленные

официально, не могут удовлетворять простое любопытство,–

сказал Николай Копшуков, один из старших в отряде.

Ребята замолчали и, стоя в кружок около ужинавших, молча

смотрели на их лохматые макушки и жадна жующие рты,

набиваемые гречневой кашей.

Все с еще большим нетерпением ждали теперь суда, который

назначили на третий день после слежки, в воскресенье.

II

В общежитии с утра был такой вид, какой бывает в улье,

когда выломают мед. Все как-то возбужденно, без всякой

видимой цели сновали взад и вперед.

Дежурные принесли чаю и булок. Все наскоро напились чаю

и побежали в верхнюю спальню, оттуда – в зал, где был

назначен суд.

Десятки глаз провожали Чугунова, когда он шел в зал по

вызову вожатого, все еще ничего не подозревая.

Президиум суда сел за выдвинутый на середину зала стол.

Ребята сели на окна и на лавки. В зал вошла беременная

кошка, которую звали почему-то «Мишкой», и стала тереться о

ноги.

– Пионер Чугунов! – сказал председатель суда. Он при этом

встал и, взлохматив вихор, покраснел, так как сидевший справа

от него товарищ дернул его за рукав, чтобы он не вставал, а

говорил сидя.

284

– Пионер Андрей Чугунов обвиняется товарищами в

систематическом развращении своего товарища по отряду –

Марии Голубевой.

– В чем дело? – сказал, поднявшись с лавки, Чугунов и,

оглянувшись кругом, пожал плечами, как бы спрашивая всех – в

здравом ли уме и твердой памяти заседающие за столом типы?

– Ты после дашь свои объяснения,– остановил Чугунова

председатель.– Товарищи! – сказал он, повысив голос и

взглядывая в сторону окон, откуда слышались негромкие голоса

переговаривавшихся ребят.– Прошу внимания. Да прогоните к

черту эту кошку! Товарищи, в переживаемый момент, когда

молодежь обвиняют в распущенности и в том, что недостойно

пионеров, мы особенно должны высоко держать знамя. А такие

элементы, которые дискредитируют, должны особенно

преследоваться и изгоняться из отрядов.

Чугунов сидел в накинутой на плечи куртке и пожимал

плечами, как бы говоря, что все это хорошо, но какое к нему-то

имеет отношение?

– Замечания некоторых товарищей вынудили нас устроить

расследование дела, и полученный материал вполне

подтверждает прежние заявления отдельных товарищей. Теперь

разрешите допросить товарища Андрея Чугунова.

Председатель погладил ладонью волосы, как бы соображая,

какие задавать вопросы.

Но сосед справа опять что-то пошептал ему.

– Впрочем, нет,– сказал председатель,– я сначала прочту, что

видели третьего дня два товарища, которым дано было

поручение от отряда проследить поведение Чугунова. Вот оно:

«В одиннадцать часов, когда кончились клубные занятия, то

все пошли одеваться, а мы как будто потеряли картузы и

задержались, чтобы все видеть. Вышел Чугунов вместе с

Марией, и, когда она стала одеваться, он держал ее сумку и

мешок, который она должна была нести домой, так как в нем

была мука из кооператива.

Потом он пошел вместе с ней налево от школы, через ручей,

где подал ей руку и перевел через этот ручей по бревну, как

барышню. Потом пошли вместе дальше. Нам нельзя было идти

близко во избежание того, чтобы они не заметили нас. И потому

нам мало было слышно, о чем они говорили. Но слышно было,

что о стихах. Причем осталось неизвестным, о своих стихах он

говорил или о стихах известных поэтов. А потом взял у нее

285

мешок и стал нести вместо нее. Потом долго стояли на опушке,

и что они делали, было не видно, так как очень темно. Потом

она пошла одна, а он вернулся, оставив нас незамеченными в

кустах опушки».

– Вот. Картина ясна, товарищи. Перед нами налицо

поведение, недостойное пионера, как позорящее весь отряд.

– Признаешь? – обратился он к Чугунову.

– Что признаю?

– Что здесь прочтено. Все так и было?

– Так и было.

– Значит, и через ручей переводил и мешок нес?

– И мешок нес.

– А стихи чьи читал?

– Это мое личное дело,– ответил, густо покраснев, Чугунов.

– Нет, не личное дело. Ты роняешь достоинство отряда.

Ежели ты свои стихи писал и читал их не коллективу, а своей

даме, то это, брат, не личное дело. Если мы все начнем стихи

писать да платочки поднимать (а ты и это делал), то у нас

получится не отряд будущих солдат революции, а черт ее что.

Это не личное дело, потому что ты портишь другого товарища.

Мы должны иметь закаленных солдат и равноправных, а ты за

ней мешки носишь, да за ручку через ручеек переводишь, да

стихи читаешь. А это давно замечено – как проберутся в отряд