Чтение онлайн

Кончилось...

Вы уже больше молчали, сидя около меня на диване. И у

меня было такое впечатление, как будто вы исполняли какую-то

скучную обязанность...»

– Вот здесь она права, старик. Это правда, так было. Дай ты

человеку самое высшее сокровище, которым бы он прочно

владел изо дня в день,– и сокровище это умрет для него.

Натянувшиеся в первые мгновения до высшего напряжения

струны в душе скоро ослабеют, обвиснут и перестанут издавать

звуки.

Ну, что сделать, чтобы у нас не спускались колки в душе, как

в скрипке? Что?

Есть, конечно, люди, у которых строй держится. В них что-то

постоянно живет, отчего колки у них не спускаются. Это вот те

люди, о которых помнят целые поколения.

Но их мало. Очень мало, старик...

Отсюда бедность и убогость души, когда человек не может

жить своей силой. Он чувствует себя одиноким и из боязни

одиночества готов на такую жизнь, от которой его душа

перестанет звучать уже навеки.

Это страшная вещь, старик...

«...А после вашего ухода я подходила к зеркалу и почему-то

долго смотрела на свое лицо.

И часто, в долгие осенние вечера, вернувшись после тяжелой

работы дня, я напрасно ждала вас, сидя на диване.

Я вставала с дивана, положив сцепленные руки на голову,

стояла несколько времени, потом обводила взглядом свою

пустую комнату и, вздохнув, роняла руки.

«Что же,– думала я,– сколько впереди еще таких холодных

осенних вечеров...»

А за ними что?

И не лучше ли поступиться, отказавшись от настоящего,

редкого, что вырывает из души слезы, найти какую-нибудь

спокойную и прочную опору в жизни. Такую скромную, бедную

378

душу, которая, может быть, по своей бедности не уйдет от тебя

никуда...

И такой человек встретился мне. Как, что,– не спрашивайте

меня. Я знала только, что мне есть к кому прийти и выплакать в

тяжелую минуту свою душу.

И часто он не знал, что у него на груди я плакала о своей

жизни с ним...

Я не буду вам говорить о том, какая волна любви поднялась

во мне к вам, когда я увидела ваши глаза, смотревшие на меня

совсем по-новому... В них было столько скорби и в этой скорби

столько любви, что моя душа в светлом воскресении и

обновлении рванулась к вам навстречу.

...Но человеку суждено вечное проклятие – подниматься

ввысь и жить всей полнотой души только на один короткий

момент.

И в конце концов все, что ему остается прочного в мире,– это

великая печаль о прекрасном, жить которым постоянно у него не

хватает сил.

Он чувствует его всей силой души только тогда, когда его

еще нет или оно уже ушло...

Я спросила себя: чем ты предпочитаешь жить? Редкими

взлетами ввысь, за которые будешь платить одиночеством, или

твердой, верной опорой, с которой ты кое-как, хромая,

доживешь в тишине до могилы?

И я, мой друг, решила...»

Я остановился читать и увидел, как у меня побелели концы

пальцев, державших листок.

Рука моя судорожно ухватилась за пень.

– Подожди... тут что-то другое...

И я дочитал письмо уже про себя:

«И я, мой друг, решила выбрать то, что надежнее:

спокойную, прочную опору.

И мой поцелуй на лестнице, когда вы уходили от меня, был

прощальным поцелуем. В нем я хоронила, разрывая на части

свою душу, то, что привиделось мне однажды в моей жизни,

когда была сильная гроза и на столе стояли мокрые от дождя

полевые цветы...»

VIII

379

Вот и вся история. Она очень проста, в ней нет никакого

социального значения.

Просто написал для себя, чтобы несколько разобраться.

Печка уже догорела. В ней только тлеют последние угли, и

комната погружается во мрак.

За окном шумит холодный ветер, и дождь словно горстями

кто-то бросает в окно.

В горле почему-то опять тяжелый ком, от которого тяжело и

трудно дышать; потом сразу вдруг стало легче: что-то горячее

капнуло на руку. Еще и еще...

Я смотрю на тлеющие угли и, обтирая о куртку руки, шепчу

про себя:

– В конце концов, что же?.. Случилась небольшая история,

которая задела меня одним только краем... Я, кажется,

разобрался в ней... И вот уже все прошло...

380

Голубое платье

I

Несчастье случилось на свадьбе недели за две до Покрова,

когда хлеб был уже весь убран и в поле оставалась только

запоздавшая картошка.

Спиридон накануне свадьбы дочери даже ходил на свой

загон, посмотреть, не пора ли выпахивать картошку. Постоял

там, посмотрел из-под руки кругом и понурый пошел домой.

Месяц тому назад дочь, Устюшка, пришла и сказала, что

выходит замуж за сына кузнеца Парфена, комсомольца.

– А денег на свадьбу кто тебе приготовил? – спросил

Спиридон, не взглянув на дочь.

– Каких денег? Приданого ему не нужно,– а венчаться будем

не у попа, просто запишемся,– сказала как-то небрежно, почти

мимоходом Устинья, вильнула своей косой и ушла.

Жена Алена ахнула, а Спиридон бросился было за дочерью с

кулаками, но сейчас же остановился и, махнув рукой, только

сказал:

– Вот чертова порода-то пошла!..

Больше всего его задело почему-то, что жениху приданого не

нужно. «Значит, хозяйства не справит, раз копейку не ценит»,–

подумал он.

Хотя он никогда ничем не выражал своей любви к жене, и