Чтение онлайн

знает, может быть, в старости, когда она уже будет никому не

нужна,– в его лице она будет иметь верного друга, на груди

которого можно выплакать и облегчить всякое горе. А этого горя

ведь немало отпущено на долю каждого. Тем более, что у нее

нет на свете ни единой души близкой.

Но сейчас же она вспомнила, что он не один, так что ей

придется взять на содержание не одну близкую душу, а целых

три. Не может же она его взять, а тех бросить на произвол

судьбы. Ей было даже дико себе представить, что вдруг мать ее

мужа будет жить тем, что ее дочь заработает стиркой.

А взять троих, значит, помимо того, что на них уйдут все

деньги и придется с позором брать у дорогой портнихи обратно

платье, да еще вместо двух комнат, простором которых она даже

408

не успела как следует насладиться, стесниться в одной, вдвоем с

ним.

Все это было ужасно и мучительно. А он все рассказывал и

рассказывал, как человек, который рад облегчить себя хоть тем,

что может пожаловаться на горькую судьбу единственно

близкому человеку, так просто и сердечно пригревшему его.

Лиза вспомнила, что она еще не предложила ему закусить. И

когда он взял вазочку с икрой и стал накладывать себе на

тарелку серебряной лопаточкой, его красные руки дрожали,– то

ли от слабости, то ли от хождения по морозу без перчаток; а

может быть, оттого, что он голоден и давно не видел этих вещей.

Лиза поймала себя на том, что ей почему-то неприятно

видеть это дрожание красных рук, и когда она представила себе,

как возможность, жизнь с ним в одной комнате, когда придется

спать в одной постели,– легкое содрогание пробежало у нее по

спине, и она почувствовала, что это невозможно.

Болховитинов занялся едой, а она смотрела на него с

чувством какого-то неприятного любопытства, с каким смотрят

на голодного человека, когда он молча и торопливо ест, и была

довольна, что он перестал говорить о своей бедности и ей не

нужно было выражать сожаление по отношению к нему и

негодование по отношению к его знакомым. Тем более, что раз

она выражает негодование, это обязывает ее сейчас же, сию

минуту, что бы ни подумала о ней важная портниха, поступить

совсем иначе, чем его знакомые, то есть дать ему эти сто рублей

и взять его немедленно к себе.

Когда она налила в высокие тонкие рюмки ликер, который

они когда-то пили в Париже и который был подан с тем, чтобы

воскресить в их памяти давно ушедшее прошлое, она

почувствовала, что воскрешать минувшее с человеком, у

которого красные руки, да еще при этом дрожат, да сорочка

худая, – несколько странно.

Выпили они молча. Причем Болховитинов отпивал по

маленькому глоточку и после каждого глотка смотрел на рюмку

и покачивал головой.

И это ей почему-то показалось неприятно.

Когда Болховитинов выпил последний глоток, он вдруг

остановился, как будто пораженный чем-то. Посмотрел на

графинчик, потом на Лизу, и в глазах его засветилась робкая

радость и признательность

– Это.. это тот самый ликер? – спросил он.

409

И Лиза, сама не зная почему, сказала совершенно

безразличным, деревянным тоном:

– Да, это – единственный ликер, который я выношу.

Его глаза потухли.

А ей пришла в голову мысль о том, как нужно быть

осторожной в выражении своих чувств. В жизни все устроено

так, что нельзя безответственно выражать жалости, сочувствия и

с распростертыми объятиями бросаться по каждому

непосредственному зову сердца, нужно помнить, что все в

жизни держится на экономической основе: ведь вот она сейчас

поддалась непосредственному чувству, пригрела человека, а

этого мало, нужно его обеспечить, и не только его одного, а всю

его семью. Может ли она это сделать? Нет, не может. Значит, она

сделала ложный шаг, заставила человека надеяться на большее,

чем она может для него сделать.

Если бы у нее была к нему любовь, тогда, может быть, она

пошла бы на подвиг, стала отказывать себе во всем, чтобы

только ему и его семье было хорошо. Но у нее не было и не

могло быть любви к этому человеку с красными, дрожащими

руками и в прохудившейся от ветхости сорочке.

– Вы что же, вечерами всегда свободны? – спросил гость.

– Нет, нет, что вы, страшно занята! – почему-то поспешно и

почти испуганно проговорила Лиза. – Это сегодня совершенно

случайно выдался такой вечер.

Помолчали.

Гость почему-то медлил уходить. А Лиза никак не могла

отделаться от цифр, которые мелькали у нее в голове:

«Сто рублей сейчас, пятьдесят помесячно – итого семьсот

рублей в год».

VI

Наконец он поднялся, робко, благодарно поцеловал ее руку и,

покраснев, взглянул на нее, как смотрят, когда приходят

обратиться с какой-нибудь просьбой к человеку, к которому

мучительно трудно обращаться да еще в первый же визит.

У нее при этом замерло сердце, и она покраснела от

ожидания.

– Мне очень стыдно,– сказал он, тоже покраснев, почти до

слез,– но делать нечего: если я завтра не внесу процентов за

410

теплые вещи – мои и сестры,– то они пропадут. Я уж попрошу

вас во имя прежнего дать мне десять рублей.

Лиза, еще больше покраснев, заторопилась и сказала:

– Ради бога, пожалуйста, какие пустяки.

Она торопливо вышла и вернулась с десятью рублями.

Болховитинов пожал ей руку и сказал тихо:

– Спасибо вам!..

Когда он ушел, Лиза легла вниз лицом на диван и дала волю

слезам.