Чтение онлайн

известный пьяница и кляузник. Он несколько раз видел Трифона

Петровича за работой и теперь, сев на ступеньку крыльца, завел

разговор на ту тему, зачем это ей постоялец задаром крыльцо

чинит. Поликарповна попробовала было сказать, что человек

хороший, вот и чинит. Но Нефедка на это только как-то

нехорошо усмехнулся, так что у Поликарповны даже тревожно

перевернулось сердце.

– Уж какую-нибудь он под тебя дулю подведет, либо из платы

за квартиру вычтет, либо еще что-нибудь. Какой же человек

будет без всякой выгоды для другого стараться.

– Деньги он мне все вперед уж отдал.

– Отдал? Ну, значит, еще что-нибудь. Нешто обо всем

догадаешься. Вон он работает по вечерам, а теперь насчет этого

строго, охрана труда и все такое...

– Иди-ка ты отсюда подобру-поздорову,– сказала с гневом

Поликарповна,– нечего на хорошего человека каркать.

Нефедка ушел, Поликарповна плюнула даже ему вслед и,

утерев рот, перекрестилась как от искушения. Она думала о том,

какую же мысль может таить Трифон Петрович против нее? А

потом даже рассердилась на себя, что из-за слов ничтожного

человека хоть на минуту допустила какое-то сомнение в

хорошем человеке.

Трифон Петрович вернулся перед вечером, старушка так и

вскинулась навстречу к нему от радости. Ей хотелось быть с

ним еще ласковее, потому что она как бы чувствовала за собой

какую-то вину в том, что хоть на минуту задумалась о словах

417

Нефедки. Трифон Петрович взялся за свою картину, она села на

ступеньку и совсем успокоилась.

– Я там в городе всем порассказал, как у вас тут хорошо:

теперь хозяйки не отобьются от постояльцев, у меня рука

легкая.

Но когда после захода солнца он попросил топорик, у

Поликарповны тревожно екнуло сердце, и она стала уговаривать

его, чтобы он отдохнул, что уже поздно. Причем лицо у нее,

когда она говорила это, было растерянное и испуганное.

А когда легла спать, то в голову, прогоняя сон, лезли одни и

те же мысли: чего можно ожидать? Ведь все деньги получены

сполна. Конечно, ничего. И когда она убеждалась, что ничего

плохого быть не может, что все это болтовня скверного

человека, ей вдруг становилось легко, точно с плеч сваливалась

какая-то мутная, грязная тяжесть. А то вдруг через минуту

сердце, с силой стукнув два раза, останавливалось, и на лбу

выступал пот от какой-нибудь новой мысли: например, ей

приходило в голову, что Трифон Петрович, может быть, работает

над ее хибаркой с тем, чтобы потом сказать:

«Я имею часть в этом доме, так как целое лето ремонтировал

его, исправлял крыльцо, чинил рамы, а ввиду того, что я работал

по вечерам, я еще могу донести на тебя в охрану труда, поэтому

или плати мне сверхурочно или вовсе выселяйся из моего дома».

А тут еще ко всему этому прибавилось одно обстоятельство:

у Трифона Петровича рука в самом деле оказалась легкая;

начиная с воскресенья, в деревню стали приезжать все новые и

новые дачники. Хозяек охватила лихорадка наживы. Цены

поднялись потом втрое, а так как народ все ехал, то стали уж

хапать без всякой совести. Те, кто пустил к себе дачников

раньше по дешевой цене, теперь грызли с досады руки или,

совсем махнув рукой на совесть, набавляли на своих

постояльцев, а если они не хотели приплачивать, выживали их

всякими способами.

Один раз к Поликарповне зашла кума с дальнего конца

деревни.

– Бегала теленка искать,– сказала она, присаживаясь на

нижнюю ступеньку крыльца и поправляя после ходьбы платок.–

Ну, как, довольна своим постояльцем?

Поликарповна с удовольствием и радостью рассказала о том,

какого хорошего, редкого человека ей господь послал, что он с

ней, как с родной матерью, иной сын не будет того для своей

418

матери делать, что делает он, потому что он не по выгоде, а по

душе все делает.

– Да, это редкость,– согласилась кума.– А у меня вон сняли

комнату двое, муж с женой, я с ними и так и этак, старалась,

угождала им во всем, а они в город поехали, четыре дня там

пробыли, а потом, гляжу, вычитают за эти дни. Да ведь комната-

то за вами, говорю, была. А они и внимания не обращают. Еще

пригрозили, что донесут на меня, что я кулак, народ притесняю.

Так, веришь ли, у меня все сердце перевертывается, когда мои

глаза увидят их. Так бы, кажется, кишки им все выпустила, да на

руку и намотала. Вот до чего!

– Нет, у меня прямо свой, родной человек.

– Да уж про твоего разговор по всей деревне идет. Ты

сколько с него положила-то?

– Тридцать рублев в лето.

Кума хотела было почесать голову и только подсунула руку

под платок, да так и осталась с поднятой рукой, удивленно

раскрыв глаза:

– Сколько?

Поликарповна повторила.

– Да ты, бабка, спятила совсем!.. У меня есть один, он у тебя

с руками за сто оторвет, комнату никак найти не может. Теперь

по полтораста берут, по двести!

– Как по двести?..– спросила едва слышным голосом

Поликарповна. У нее почему-то пропал вдруг голос, вся кровь

бросилась ей в лицо, стала медленно расползаться по шее.

– Да так. Вон Демины, у них хатенка немного лучше твоей, а

они за сто двадцать сдали.

– Как за сто двадцать?..– опять так же тихо, как

загипнотизированная, воскликнула старушка.– Да ведь раньше

все дешево брали...

– Мало что раньше! Тогда народу совсем не было, а теперь от

него отбоя нет. Старики не запомнят, чтобы когда-нибудь