Чтение онлайн

как всегда, поразить быстротой и точностью. О-о-й...

– Что, болит?

– Нет, кисть онемела и очень тянет,– сказал юноша, силясь

взглянуть на руку выше локтя.

– Однако вы, я вижу, малый твердый... В родителей, что ли?

– Большевики всегда твердые, а родители тут ни при чем,–

сказал юноша недовольно.– Матери боюсь на глаза показаться...

и дело не в том, что боюсь, а в том, что она все-таки женщина, а

я терпеть не могу женских слез.

– Вы сами-то не расчувствуйтесь.

– Еще чего!.. А потом глупо вышло, и она на этот раз будет

права, а мне крыть нечем. Я всегда все на ура брал, и из-за этого

мы постоянно сражались, и всегда все вывозило, а тут на такой

ерунде напоролся. Идиот, форменный идиот. Полчаса назад

могло ничего не быть.

Через час, когда операция была сделана, в коридор

Института поспешно вошла красивая, лет сорока женщина в

сером картузике, с туго набитым портфелем.

С нею был огромного роста военный в длинной, почти до

пола шинели, с длинным разрезом назади и мелкими

пуговичками на нем.

У женщины был встревоженный вид, который она, видимо,

скрывала решительными, как бы раздраженными жестами.

– Где комсомолец, попавший под трамвай? – резко спросила

она у сиделки, которая несла по коридору стопку выглаженных

наволочек с мотавшимися тесемками.

– Обратитесь к дежурному.

Женщина остановила проходившего по коридору врача в

пенсне и сказала:

– Мне нужно видеть моего сына, попавшего под трамвай. Он

жив?

– Все в порядке,– сказал доктор,– но мы не пускаем родных,

потому что всяческие причитания и слезы только портят дело, а

облегчения не приносят.

425

– Какие причитания? Какие слезы? Да пойдите вы к черту,–

сказала женщина,– мне нужно видеть сына, чтобы сказать ему

несколько слов.

Доктор пожал плечами, как бы отмечая слишком

решительный характер посетительницы, и сказал:

– Хорошо, наденьте халат, пройдите, только помните: слез

никаких! Ему, наоборот, нужно что-нибудь энергичное,

подбадривающее.

– За этим дело не станет,– сказала женщина и, надев халат,

бодрым шагом, каким командиры выходят к выстроившимся

частям, пошла в палату.

Военный тоже надел халат и удивленно в нем осмотрелся,

так как он был ему выше колен, как крестильная рубашка.

Женщина вошла в палату, окинула быстрым взглядом

комнату и остановилась глазами на сыне.

Тот, повернув голову на стук знакомых крепких шагов,

смотрел на мать и сделал попытку сконфуженно и

приветственно улыбнуться. Но улыбка его осталась без ответа.

– Идиот, дурак! – сказала мать. – Я так и знала, что ты этим

кончишь.

Комсомолец смотрел на мать, и на лице его боролось

несколько выражений. Наконец он сказал:

– На этот раз тебе посчастливилось сказать истинную правду.

Я уже высказывал здесь аналогичное мнение. Хуже всего то, что

я оказался перед тобой мальчишкой.

– А ты думал, кто же ты?.. Ну, ладно, руки нет – черт с ней,

живут люди и без рук. Я спокойна, отец тоже будет спокоен.

Важно, что сам остался жив.

– Зато это уж в последний раз со мной такой камуфлет,–

сказал сын.– Ну, ладно, писать выучусь, как говорит доктор,

левой рукой, на строительстве за все буду отдуваться головой, а

в футбол с одними ногами еще лучше играть – меньше

штрафных будет. Дядя Саша, правда?

– Обойдется,– сказал военный добродушно,– важно, что

голова осталась цела. Без нее было бы несравненно хуже.

– Отцу что передать? – спросила мать, не разделив

шутливого настроения брата.

– Что ж ему передать? Скажи, что дурак кланяется.

– Сестре?

– Сестре – что идиот кланяется.

– Завтра зайду узнать, прощай.

426

Женщина вышла из палаты, но в коридоре пошатнулась и,

схватившись за голову, остановилась у стены коридора. У нее

целым ручьем хлынули прорвавшиеся вдруг слезы.

– Ну, поправляйся,– сказал военный, поощрительно

подмигнув племяннику и не заметив состояния сестры,– чтобы

через месяц быть молодцом и хоть с одной рукой, но геройски

защищать СССР на всех фронтах.

– За этим дело не станет,– сказал племянник угрюмо и

прибавил: – Что же она ни одной слезинки-то не проронила?

Неужто уж я для нее...

И вдруг с блеснувшими на глазах слезами замолчал, до боли

закусив губы.

427

Картошка

(Посвящается головотяпам)

На дворе многоэтажного дома с большими подвалами стояла

толпа народа: рабочие в пиджаках, женщины в платочках,

интеллигенты.

Все они смотрели в раскрытую дверь подвала с таким

выражением, с каким смотрят на дверь дома, где лежит

покойник.

– Что же с ней теперь делать-то? – спросила одна из женщин.

– Что с ней делать – это-то известно: конец ей теперь один, а

вот как делать – это вопрос другой...

– Прямо жуть что делается, от Сенной площади слышно.

– Лучше не заблудишься, сразу домой дорогу найдешь,

особенно ежели пьяный,– сказал рабочий в кожаной куртке с

хлястиком позади.

Пробегавшие мимо ворот пешеходы испуганно хватались за

носы и спрашивали:

– Чтой-то тут такое?

– Картошка,– равнодушно отвечал кто-нибудь.

– Что ж вы ее до чего довели?

– А ты лучше бы спросил – нас она до чего довела? Скоро

всем домом руки на себя наложим.

– А с чего с ней это сделалось-то? – спрашивала рябая

женщина в платочке.

– С чего... Помещение не приспособлено: в подвале трубы от

отопления, ну, она и распустила слюни.