Избранные сочинения. 3. Стихотворения
Шрифт:
и разбился на 400 кубических
миллионов секунд —
из них каждая была тверже алмаза.
и что же?
корабль, сверкнув,
вырвался из лорнета,
взмахнул парусами
и на радостях
словно птица
исчез
вечер — это не время, а слово:
оттого оно так и светло.
воздух будущей полночью сломан,
словно звонким лучистым углом.
и в воздушно-прозрачном увечьи
загорается небо-окно:
время — это не слово, а вечер,
оттого оно так и темно
весна не на дворе, она гораздо дальше.
а на дворе лишь снег, да бывшая зима.
волшебного числа и ты не угадаешь
сосулек золотых, дитя мое, дитя.
ведь каждое число, каким бы неволшебным
каким бы никаким бы ни было оно, —
всего лишь краткий вздох бесчисленного неба
иль звездно-вечный взгляд в полночное окно
весь день настал — вдруг весь он сразу вспыхнул,
как будто бы ни ночь, ни прошлые года
на этом же мосту не сталкивались тихо
с чугунной тишиной, летящей никуда.
как будто не вода, а светлое забвенье,
подтачивая свай стальную глубину,
так рухнуло в себя, что всплесками задело
и полдень не один, и вечность не одну
там, где стоял сентябрь, на том же самом месте
теперь стоит октябрь, и странно так стоит:
как будто бы, летя, полуночные вести
пронзают не его лилово-вольный вид.
не оттого ль толпа опять так одинока,
и взгляд ее в себя безмолвно устремлен,
и, словно в тишине, в стенаньях водостока
не узнан водопад всех медленных времен
ни голому дождю с его наклонным ростом
ни древним тополям с их тополиным сном
не кажется ничто, а существует просто
как некоторый день поставленный вверх дном.
так почему же мне с его ночной тоскою
так почему ж ему с моим таким не мной
все кажется, что сон грохочет над Москвою
и хлещут тополя по сырости дневной
чем треугольней шляпа,
тем шпага веселей.
я захожу в таверну
«Трех черных лебедей».
и так черны все трое,
что даже у вина
стал голос лебединый
и красная цена.
чем треугольней мысли,
тем шляпа веселей.
но шпага не хмелеет,
хоть ты запоем пей.
ей снятся поединки
и прошлые дела.
а ночь все треугольней
от черного вина.
и все бездонней мысли,
и все безумней дно.
зато из всех затмений
осталось лишь одно:
три лебедя... три черных...
пируйте, сентябри!
вас много в треуголках,
но в красных — только три
дождь упал на старинную площадь,
где полночная башня одна,
и, упав, словно кубок, разбился, —
словно выпито время до дна.
и, в прозрачных осколках играя,
свет дробился — не башенный свет.
безымянно ли звезды стояли
над которым, которого нет?
среди ночного разговора
вдруг прозвучала тишина,
и в ее листьях приглушенных
была прозрачно решена
не то загадка, не то участь
окна, прошедшего сквозь ветвь,
и там, где низ коснулся слуха,
уже времен коснулся верх.
но средь мгновений неизвестных,
одновременных, словно сталь,
одна лишь вечность длиться может,
и то — с молчаньем на устах
из недостроенного ливня
он вышел, словно из дворца,
и пламя окон осветило
печаль сурового лица.
он всей походкой устремился
к едва заметным временам,
и конь послушно удивился
его упорным стременам.
но есть дворцовые минуты:
они в гвардейской тишине
двоятся, словно кирасиры,
как будто снова не одне.
их строй, как небо недостроен,
их дождь, как всадник, удлинен,
их раскатившиеся шпоры
оглохли в грохоте знамен
в твоем гербе изображен изюбр,
о, осень крупно-золотая!
и облака и тишина
в нем разместилися, блистая.
но птица говорит
на долгом языке
прилетных сентябрей
отрывисто-прелестных;
и чтоб понять ее
в гербовной тишине,
не нужно сумерек известных.
приходит ветер и стоит,
на облака шутливо смотрит.
никто не знает, чей он вдруг.
а он как правнук беззаботен.
дуэли редко учащались
в краю доверчивом таком,
дожди никак не назывались
в своем усердьи строевом.
один гусар — и то однажды —
затеял было поединок,
но не с кем. так и ускакал,
и даже не было поминок.
прекрасно. холодало. все обнаженней
были дни. все ждали сумрачного бала, —
не ждали сумерки одни.
и вот — настало.
вы спросите: что настало?
отвечу: вы — моя печаль.
как ветер выглядит устало,
протягиваясь вдаль!
вся осень в этот миг явилась,
ей сумрак был двоюродный кто?
она на миг остановилась,
взяла холодное окно...