Чтение онлайн

Как-то Лорисс довелось увидеть духа ели. Старик Ельник, состоящий из клочьев удивительно плотного тумана, натужено пыхтя, прошел мимо нее. Хорошо еще - не сквозь! И исчез, потерявшись в густых лапах ели, раскинувшихся от ствола на добрые три косые сажени…

Праздничные ботинки, которые Лорисс специально надела первый раз для встречи с Белым Принцем, первое время натирали ноги, но скоро разносились. Свиная кожа размялась, и теперь волей-неволей приходилось думать о том, что произойдет, когда они разваляться. Ответ напросился сам собой. На третьи сутки, Лорисс поняла, что, судя по положению Гелиона на небосводе, она движется в строго определенном направлении: на запад. Скоро она выйдет к реке с задорным названием Кружевница. А вдоль реки и до соседней деревни - Близнецы - рукой подать.

Ближе к вечеру деревья внезапно расступились, и перед изумленным взором Лорисс предстала бесконечная, теряющаяся в дымке роща Вербных деревьев. Никогда еще ей не доводилось видеть столько высоких стройных деревьев. На тонких ветвях не было листьев. Длинные сережки свисали до самой земли. Ярко светил Гелион, и от ровных, ослепительно белых линий зарябило в глазах. Прямые стволы, тонкие ветви, длинные сережки, покрытые белым пухом, все сплеталось в диковинный узор. От малейшего дуновения ветра пух отрывался и летал между деревьями. Вот установилось короткое безветрие, и пух, на миг зависнув в воздухе, падал на землю, застилая ее белым ковром. Стволы Вербных деревьев терялись вдали, и, казалось, нет у рощи ни конца, ни края.

Трава здесь не росла, ступать по свободной от растительности земле, к тому же устланной белым пухом - что может быть приятнее? Лорисс поспешила вернуться в спасительный лес. Сережки висели так плотно, а пуха было так много, что подуй ветер сильнее, она рисковала бы задохнуться в белом вихре, который в отличие от снега не таял на лице. Все это можно было пережить, но пух обжигал и от ожогов предстояло долго лечиться. Если удавалось выжить…

Гелион клонился к закату. Необходимость поиска ночлега сводила Лорисс с ума. Она сидела на поваленном дереве. Уставшие от красок летнего леса глаза не без труда отыскали в густой траве землеройку. Безучастно наблюдая за тем, как та возится с убитым кузнечиком, Лорисс слушала как Заморыш шумно пыхтит за ухом.

Что заставило ее поднять голову, Лорисс не знала. Они появились внезапно, ниоткуда и прямо у нее на глазах. В красном свете заката отчетливо выделялись белые обнаженные тела. На вздувшихся буграх мышц блестели капли пота. Пух, долетевший сюда от Вербных деревьев кружился у их ног.

Мары-морочницы.

Лорисс вскочила, но не успела сделать и шага, как парализующий волю страх пригвоздил ее к месту. Ей бы шептать слова наговора, отгоняющего мороку, ей бы молить о помощи - если девы недавно стали морочницами отпустили бы, смилостивились! Ей бы поминать усопших родственников - глядишь, заступились бы. Ей бы бежать без оглядки, лихорадочно отыскивая свободную от подлеска тропу!

А вместо этого она стояла возле поваленного дерева, удерживая крупную дрожь, что била тело.

Мара, что шла первой, не отрывала от Лорисс пронзительных черных глаза. Белое лицо пугало совершенной красотой. Если бы не змеи мышц, что перекатывались под белой кожей, она сошла бы за женщину. Босые ноги смяли высокую траву, намертво втоптав ее в черную землю. Мара остановилась, настороженно вглядываясь в Лорисс. Две другие ночные девы послушными белыми тенями замерли рядом. Мара повела носом, словно от Лорисс исходил сильный запах. Потом она улыбнулась, показав красные в свете Гелиона зубы. Ночные девы разомкнули сведенные на груди руки и двинулись следом.

Долгое мгновенье Мара разглядывала трясущуюся от страха Лорисс. Дева медленно подняла голову, так, что стал виден красный круг шрама, опоясывающий мощную шею, и рассмеялась.

В гулкой вечерней тишине, ее смех не подхватило эхо. Хриплый звук растаял без следа, стоило Маре умолкнуть. Белые плечи еще сотрясал беззвучный смех, а Лорисс уловила отзвуки мыслей, что затерялись где-то в глубинах сознанья: последний шанс она упустила. Сейчас Мара перережет ей горло - зачем ей нож?
– страшные отточенные когти привыкли рвать на части обреченную жертву. Знать, вечно Лорисс суждено белой тенью во плоти бродить по лесу, выискивая одиноких путников, погружать острые когти в желанную плоть, чтобы впитать в себя последний вздох, способный дать больше, чем жизнь. Убить, чтобы продолжить то, что не называется жизнью после смерти, но называется смертью после жизни.

Мара не торопилась. Она словно разгадала, что Лорисс не способна оказать ей маломальского сопротивления. Ночная дева остановилась в нескольких шагах и морок, которым она прикрывалась, сошел с нее, как пенка с кипяченного молока.

Мара был стара. Лорисс заставила себя смотреть на то, как проваливается на прежде красивом лице носовая перегородка, как морщится кожа, а желтыми мутными каплями вытекают глаза, оставляя глазницы пустыми. Шрам на горле более не стягивал края кожи, они разошлись, обнажая черную плоть. Голое тело высохло, но на костях по-прежнему змеились мышцы. Морок исчез и перед Лорисс стояла ночная дева. Стояла не роскошной женщиной с упругим телом и крутыми бедрами, стояла в худшем своем проявлении.

Это могло означать только одно.

Конец.

Ожидая острой боли, в дикой судороге Лорисс сжала хрупкое тельце Заморыша, впилась ногтями, захватывая в густой шерсти кожу. И тогда он закричал. Тонко и пронзительно. От его крика дрогнуло тянувшееся к Лорисс высохшее безглазое лицо. Невзирая на боль, на то, что оставляет клочки шерсти в судорожно сведенных руках, Заморыш вырвался на свободу и метнулся вглубь леса.

Мара открыла рот в безмолвном крике, обнажив черные пни зубов. Она хрипела. Хищные когти сжались в кулаки, разрывая собственную кожу. К ней на подмогу рванулись две девы, стоявшие поодаль.

Лорисс не знала, что случилось дальше. Черная тень накрыла поляну, заслонив свет заходящего Гелиона. Черная тень ураганным ветром склонила верхушки деревьев и подняла вверх белый пух Вербных деревьев. Без времени наступившая ночь стерла краски заката, высветив белые обнаженные тела и нечеловеческие лица морочниц. Темный ветер уродовал застывшие в немом крике рты, проникал в пустые глазницы, рвал и относил прочь клочья седых волос. Ветер заставлял высохшие руки мельничными крыльями мелькать в воздухе, отбиваясь от неведомого врага.

Но Лорисс было не до этого. Боль, внезапно проникшая в тело, казалось, разорвала сердце пополам. Дыханье прервалось и Лорисс задохнулась. Она царапала себе горло, разрывая воротник рубахи. Но как не старалась, вздохнуть не могла.

Мара хрипела. Подоспевшие к ней девы, ничем не могли ей помочь. Нечеловеческая сила оставляла следы на белых, высохших телах. Глубокие раны причудливыми линиями бороздили поверхность сухой как пергамент кожи. Мара отбивалась от черной тени, накрывшей ее сверху. Она шипела, пытаясь уйти оттого, что было ведомо только ей. Стремительный прыжок в сторону - и одновременно в этим страшная рана на горле обнажила белые кости. Голова Мары запрокинулась, раскачиваясь из стороны в сторону на одном сухожилии. Изуродованные мышцами руки наносили нелепые удары, когти ломались, с сухим треском крошились кости. На глазах у Лорисс, тщетно пытающейся сделать хотя бы глоток свежего воздуха, тело Мары подбросило вверх, медленно разошлась грудная клетка и оттуда, из черной глубины хлынул вязкий поток. Мара издала последний хрип и бесформенное тело рухнуло вниз. Та же участь постигла и двух ее спутниц. Последнее, что видела Лорисс, пытаясь уследить за происходящим угасающим сознаньем, были белые тела, распятые на ветвях дерева…

Лорисс сидела, спиной прижавшись к потрескавшемуся от времени стволу. Еловые лапы роскошным пологом окружали ее со всех сторон. Рядом безмятежно похрюкивал Заморыш. Он спал. И даже во сне не разжимал крохотных лапок с острыми когтями, в которых был зажат рукав ее порванной в нескольких местах рубахи. Слышно было, как пошел дождь, лениво стуча по еловым ветвям. Тихо, успокаивающе. Как будто хотел сказать что-то важное, но не знал, с чего начать.

Здесь, у самого ствола, дождь не причинял неудобств. Лорисс клонило ко сну. Она поерзала, удобнее устраиваясь на толстой ветке. Лежать было вовсе не колко. Потому что дерево оказалось женатым.