Чтение онлайн

Молодой офицер покачал головой.

— У короля доброе сердце, — проговорил де Катина. — Но он глядит на мир только через очки, надетые ему камарильей. Вам нечего рассчитывать на него.

— Он почти прогнал меня с глаз долой.

— Спросил ваше имя?

— Да, и я назвал. Молодой гвардеец свистнул.

— Пройдемте к воротам, — промолвил он. — Ну, если мои родственники будут приходить сюда и заводить споры с королем, моя рота вскоре останется без капитана.

— Королю невдомек, что мы родственники. Но мне странно, племянник, как ты можешь жить в этом храме Ваала, не поклоняясь кумирам.

— Я храню веру в сердце. Старик удрученно покачал головой.

— Ты идешь по весьма узкому пути, полному искушений и опасностей, — проговорил он. — Тяжко тебе, Амори, шествовать путем господним, идя в то же время рука об руку с притеснителями его народа.

— Эх, дядя! — нетерпеливо воскликнул молодой человек. — Я солдат короля и предоставляю отцам церкви вести богословские споры. Сам же хочу только прожить честно и умереть, исполняя свой долг, а до остального что мне за дело?

— И согласен жить во дворцах и есть на дорогой посуде, — с горечью заметил гугенот, — в то время как рука нечестивых тяготеет над твоими кровными, когда изливается чаша бедствий, гул воплей и стенание царят по всей стране.

— Да что же случилось, наконец? — спросил молодой офицер, несколько сбитый с толку библейскими выражениями, бывшими в ходу между французскими протестантами.

— Двадцать человек моавитян расквартировано у меня в доме во главе с неким капитаном Дальбером, давно уже ставшим бичом Израиля.

— Капитан Клод Дальбер из Лангедокских драгун? У меня уже есть с ним кое-какие счеты.

— Ага! И рассеянные овцы стада Господня также имеют что-то против этого лютого пса и горделивого нечестивца.

— Да что же он сделал?

— Его люди разместились в моем доме, словно моль в тюках сукна. Нигде нет свободного местечка. Сам же муж сей сидит в моей комнате, задравши ноги в сапожищах на стулья из испанской кожи, с трубкой во рту, с графином вина под рукой и изрекает, словно шипит, всякие мерзостные словеса. Он побил старика Пьера.

— А?!

— И столкнул в подвал меня.

— А?!

— Потому что в пьяном виде пытался обнять твою кузину Адель.

— О!!

При каждом новом восклицании молодой человек краснел все более и более, а брови его сдвигались все ближе и ближе. При последних словах старика гнев вырвался наружу, и он с бешенством бросился вперед, таща дядю за руку. Они бежали по одной из извилистых дорожек, окруженных высокими живыми изгородями, из-за которых по временам выглядывали фавны или мраморные нимфы, дремавшие среди зелени. Кое-кто из попавшихся навстречу придворных с удивлением смотрел на эту странную пару. Но молодой человек был слишком занят мыслями, чтобы обращать внимание на гулявших. Не переставая бежать, он миновал серповидную дорожку, шедшую мимо дюжины каменных дельфинов, выбрасывающих изо рта воду на группу тритонов, затем аллею гигантских деревьев, имевших вид, будто они росли тут в продолжение нескольких веков, тогда как в действительности только нынче были привезены с колоссальными трудностями из С.-Жермена и Фонтенебло. У калитки из сада на дорогу старик остановился, задыхаясь от непрерывного бега.

— Как вы приехали, дядя?

— В коляске.

— Где она?

— Вон там, за гостиницей.

— Ну, идем же туда.

— Ты также едешь, Амори?

— Судя по вашим словам, пора и мне появиться у вас. В вашем доме нелишне иметь человека со шпагой у пояса.

— Но что же ты собираешься сделать?

— Переговорить с этим капитаном Дальбером.

— Значит, я обидел тебя, племянник, сказав, что твое сердце не вполне принадлежит Израилю.

— Мне какое дело до Израиля! — нетерпеливо крикнул де Катина. — Я знаю только, что вздумай кузина Адель поклоняться грому, словно абенокийская женщина, или обратись она со своими невинными молитвами к Гитчи Маниту [3] . то и тогда хотел бы я видеть человека, осмелившегося дотронуться до нее. А вот подъезжает наша коляска. Гони во весь дух, кучер, и получишь пять ливров, если менее чем через час мы будем у заставы Инвалидов.

Трудно было мчаться быстро во времена безрессорных экипажей и выстланных диким камнем дорог, но кучер нахлестывал косматых, неподстриженных лошадей, и коляска, подпрыгивая, громыхала по дороге. Придорожные деревья мелькали перед застекленными дверцами коляски, а белая пыль клубилась следом. Капитан гвардии барабанил пальцами по коленям, нетерпеливо вертясь на сиденье и задавая по временам вопросы своему угрюмому спутнику.

— Когда все это произошло?

— Вчера вечером.

— А где теперь Адель?

— Дома.

— А этот Дальбер?

— Он он также там.

— Как? Вы рискнули оставить ее во власти этого человека, сами уехав в Версаль?

— Она заперлась на замок в своей комнате.

— Ах, что значит какой-то запор! — Молодой человек вне себя от бессильной злобы ударил кулаком в воздух.

— Там Пьер?

— Он бесполезен.

— И Амос Грин?

— О, этот лучше. Он, видимо, настоящий мужчина.

— Его мать урожденная француженка с острова Статень, близ Мангаттана. Она была одной из рассеянных овец стада, рано бежавших от волков, когда рука короля только что стала тяготеть над Израилем. Амос владеет французским языком, но не похож по виду на француза и манеры у него совсем иные.

— Он выбрал неудачно время для посещения Франции.

— Может быть, здесь кроется непонятная для нас мудрость.

— И вы оставили его в доме?

— Да, он сидел с Дальбером, курил и рассказывал ему странные истории.

— Каким он может быть защитником? Чужой человек в незнакомой стране. Вы дурно поступили, дядя, оставив Адель одну.

— Она в руках Божьих, Амори.

— Надеюсь. О, я горю от нетерпения скорее быть там.

Он высунул голову, не обращая внимания на облако пыли, подымавшееся от колес, и, вытянув шею, смотрел сквозь него вперед на длинную извилистую реку и широко раскинувшийся город, уже ясно различимый в тонкой синеватой дымке, где вырисовывались обе башни собора Богоматери, высокая игла св. Иакова и целый лес других шпилей и колоколен — памятников восьми столетий набожности Парижа. Вскоре дорога свернула в сторону Сены, городская стена становилась все ближе, пока путешественники наконец не въехали в город через южные ворота, оставив справа обширный Люксембургский дворец, а слева — последнее создание Кольбера, богадельню инвалидов. Сделав крутой поворот, экипаж очутился на набережной и, переехав Новый мост, мимо величественного Лувра добрался до лабиринта узких, но богатых улиц, шедших к северу. Молодой человек все еще смотрел в окно, но ему загораживала поле зрения громадная золоченая карета, шумно и тяжело подвигавшаяся перед коляской. Однако когда улица стала пошире, карета свернула в сторону и офицеру удалось увидеть дом, куда он стремился.

Перед домом собралась огромная толпа народа.

Дом гугенота-купца представлял собою высокое узкое здание, стоявшее на углу улиц Св. Мартина и Бирона. Он был четырехэтажный, такой же суровый и мрачный, как его владелец, с высокой заостренной крышей, длинными окнами с ромбовидными стеклами, с фасверком из окрашенного в черную краску дерева с промежутками, заполненными штукатуркой, и пятью каменными ступенями, указывавшими узкий и мрачный вход в дом. Верхний этаж был занят складом запасных товаров; ко второму и третьему приделаны балконы с крепкими деревянными балюстрадами. Когда дядя с племянником выскочили из коляски, они очутились перед густой толпой людей, очевидно, чем-то сильно возбужденных. Все смотрели вверх. Взглянув по тому же направлению, молодой офицер увидел зрелище, лишившее его способности чувствовать что-либо другое, кроме величайшего изумления.

С верхнего балкона головой вниз висел человек в ярко-голубом кафтане и белых штанах королевских драгун. Шляпа и парик слетели, и стриженая голова медленно раскачивалась взад и вперед на высоте пятидесяти футов над мостовой. Лицо привешенного, обращенное к улице, было смертельно бледным, а глаза плотно зажмурены, как будто он не решался открыть их из боязни угрожавшей ему страшной участи. Зато голос его громко разносился по окрестности, наполняя воздух мольбами о помощи.

В углу балкона находился молодой человек и, наклонившись над перилами, держал за ноги висевшего в воздухе драгуна. Он смотрел не на свою жертву, но, повернув голову через плечо, впился пристальным взглядом в толпу солдат, теснившихся у большого открытого окна, выходившего на балкон. В повороте его головы чувствовался гордый вызов, а солдаты нерешительно топтались на месте, не зная, броситься ли им вперед или уходить.

Внезапно толпа вскрикнула от волнения. Молодой человек отпустил одну ногу драгуна, продолжая держать его только за другую, причем первая беспомощно болталась в воздухе. Жертва напрасно цеплялась руками за стену позади себя, продолжая вопить что есть мочи.

— Втащи меня назад, чертов сын, втащи, — молил он. — Ты хочешь, что ли, убить меня? Помогите, добрые люди, спасите!

— Вам угодно, чтобы я втащил вас назад, капитан? — спросил державший его молодой человек ясным и сильным голосом, на прекрасном французском языке, но с акцентом, казавшимся странным толпе внизу.