Чтение онлайн

— Ну вот. Видел я, как ухаживают в Нью-Йорке.

— Ах, Нью-Йорк! Я говорил не о нем. Я не могу отвечать за Нью-Йорк или Виргинию. К югу от мыса Код или от Ньюхэйвена нельзя поручиться за людей. Знаю только, что в Бостоне, Салеме или Плимуте сидеть бы ей в смирительном доме, а ему в колодце за гораздо меньшее бесстыдство. Ах!

Он покачал головой и, сдвинув брови, посмотрел на преступную парочку.

Но молодые люди и их старый родитель были слишком заняты своими делами, чтобы думать о пуританине-моряке. Де Катина рассказал все в отрывистых горьких словах про оказанную ему несправедливость, лишение должности, про гибель, ожидавшую гугенотов. Адель, как и положено женщине, думала только о своем возлюбленном и обрушившемся на него несчастии, но старый купец вскочил, лишь только услышал об отмене эдикта, и дрожа с изумлением оглядывался вокруг.

— Что мне делать? — крикнул он. — Что делать мне? Я слишком стар начинать жизнь снова.

— Не бойтесь, дядя, — ласково проговорил де Катина. — Есть другие страны, кроме Франции.

— Но не для меня. Нет, нет; я слишком стар. Боже, тяжела твоя десница на рабах твоих. Вот изливается чаша бедствий и низвергается святилище твое. Ах, что мне делать, куда обратиться?

В волнении он ломал себе руки.

— Что такое случилось. Амос? — спросил моряк. — Хотя я ничего не понимаю из его лопотанья, но вижу, что он выкидывает сигнал бедствия.

— Он и его родные должны покинуть свою страну, Эфраим.

— А почему?

— Они протестанты, а король хочет уничтожить их веру.

В одно мгновение Эфраим Сэведж очутился на другом конце комнаты и сжал худую руку старого купца в своем громадном узловатом кулаке. В этом сильном пожатии и в выражении сурового лица было столько братской симпатии, что никакие слова не могли бы более ободрить старика.

— Как? — спросил он, оглядываясь через плечо. — Передай этому человеку, что мы поможем. Скажи ему, что у нас такая страна, к которой он подойдет, как втулка к бочке. Скажи ему, что у нас все религии свободны, а католиков нет ближе, чем в Балтиморе да у капуцинов в Пенебскоте. Скажи ему, что если он желает ехать — "Золотой Жезл" ждет с якорем наготове и полным грузом. Говори ему что хочешь, лишь бы только он бежал с нами.

— Тогда мы должны ехать сейчас же! — решительно настаивал де Катина, слушая сердечное приглашение, передаваемое его дяде. — Сегодня будет отдан приказ, и завтра уже будет поздно.

— Но моя торговля, — заохал купец.

— Захватите все ценности, какие возможно, а остальное оставьте. Лучше потерять часть, чем все, да в придачу и свободу.

Наконец все было готово. В тот же вечер, за пять минут до закрытия городских ворот, из Парижа выехали пять человек; трое из них были верхом, а двое ехали в карете, на верхушке которой стояло несколько тяжелых сундуков. То были первые листья, несущиеся перед ураганом, первые ласточки из множества людей, наводнивших через несколько месяцев все дороги Франции. Часто путешествие их заканчивалось галерами, тюрьмой и комнатой для пыток; однако через границу переливалась масса людей, способная изменить и промышленность и характер всех соседних народов. Подобно древним израильтянам, они были изгнаны из своих домов по воле разгневанного короля, ставившего, изгоняя их, в то же время всевозможные рогатки к их выезду. Подобно тем же израильтянам, никто из них не мог надеяться достигнуть обетованной земли иначе как после тяжелых странствований, без денег, друзей, среди лишений. Многое остается еще неизвестным о приключениях и опасностях, встречавшихся на пути этих пилигримов в Швейцарии, на Рейне, среди Валлонов, в Англии, Ирландии, Берлине и даже в далекой России. Но мы можем последовать, по крайней мере, за одной группой этих эмигрантов, за их полным приключений путешествием и посмотреть, что случилось с ними на большом материке, так долго остававшемся пустынным, где тогда только зарождались отдельные оазисы будущей цивилизации.

Благодаря своевременному предупреждению разжалованного капитана маленькая кучка людей выбралась из Парижа до опубликования приказа короля об отмене Нантского эдикта. Проезжая рано утром через деревню Лувье, они увидели на навозной куче обнаженный труп человека. Часовой, усмехаясь, сообщил им, что это тело гугенота, умершего нераскаянным, что это дело обычного порядка и еще не указывает на какое-либо изменение закона. В Руане также все было спокойно. Капитан Эфраим Сэведж перевез до вечера беглецов и все спасенное ими имущество на свою бригантину "Золотой Жезл". Это было маленькое судно около семидесяти тонн, но в то время, когда многие поспешно уходили в море в открытых лодках, предпочитая гнев стихии гневу короля, оно казалось нашим путникам верным убежищем. В ту же ночь капитан снялся с якоря, и судно тихо поплыло вниз по течению извилистой реки.

"Золотой Жезл" двигался действительно очень медленно. На небе показался молодой месяц, с востока дул легкий ветерок; река так извивалась, постоянно меняя русло, что по временам казалось, будто судно идет вверх по течению вместо того, чтобы двигаться вниз. В длинных плесах поднимали паруса, и судно неслось, но часто являлась надобность спускать пару лодок и с трудом на буксире подвигать бригантину при помощи весел. Этим обыкновенно занимались шкипер Томлинсон из Салема с шестью серьезными, здоровыми, вечно жевавшими табак новоанглийскими моряками в широкополых шляпах. Но приходилось грести и Амосу Грину, и де Катина, и даже старому купцу, когда морякам нужно было справляться с парусами. Наконец на рассвете река стала шире и берега расступились, образуя воронкообразный лиман. Эфраим с наслаждением втягивал в себя воздух, быстро шагая по палубе. Его проницательные серые глаза поблескивали удовольствием.

— Где девушка? — справился он.

— В моей каюте, — ответил Амос Грин. — Я думаю, она может остаться там на время всего нашего путешествия.

— В таком случае, где вы будете спать?

— Ну вот, сколько лет я довольствовался кучей еловых ветвей и березовой коры. Что может быть лучше этой палубы из белой чистой сосны и моего одеяла.

— Прекрасно. Старик и его племянник в голубом мундире могут занять две пустые койки. Но, Амос, ты должен поговорить с этим малым. Я не хочу, чтобы у меня на корабле завелись всякие там шуры-муры… нежничанья, обниманья. Передай ему, что этот корабль — часть Бостона, и ему придется мириться с нашими обычаями, пока он не сойдет на берег. Наши правила хороши и для людей почище его. Как сказать "шуры-муры" по-французски? Я уже сумею сам поговорить с ним.

— Жаль, что мы уехали так скоро, а то они могли бы повенчаться до отъезда. Она хорошая девушка, Эфраим, и он также славный парень, несмотря на их обычаи, далеко не схожие с нашими. Эти люди, кажется, относятся к жизни не столь сурово, как мы, и, может быть, извлекают из нее больше удовольствия.

— Никогда не слыхал, что жизнь дарована Богом человеку для удовольствий, — проговорил, покачивая головой, старый пуританин. — "Долина Смерти", по-моему, название, не подходящее к площадке для игр. Жизнь — это место испытаний и умерщвления плоти; вот что такое она; жизнь полна горечи и несправедливостей. Мы дурны с самого начала, как река, имеющая истоком смрадное болото, и нам хватает дела, чтобы стать на путь истинный без помыслов об удовольствиях.

— А по-моему, на свете все перемешано, — ответил Амос. — Посмотрите на это солнце, еле выглядывающее из-за деревьев, на розовый отблеск облаков, на реку, извивающуюся, словно розовая лента, позади нас. Много раз, лежа в лесу и раскуривая трубку, я чувствовал прелесть табака, красоту желтеющих кленов, пурпур ясеня, выделяющегося своими яркими красками среди кустарников, и тогда понял глупость человека, сомневающегося в создании мира для нашего счастья.

— Слишком ты много раздумывал в этих лесах, — проворчал Эфраим Сэведж, беспокойно вглядываясь в Грина. — Смотри, парень, не поставь слишком большой парус для твоего судна и не доверяй чересчур своему разуму. Ты отпрыск предков, отряхнувших прах Англии от ног своих, чтобы не поклониться Ваалу. Думай побольше о том, что делается вокруг, и не залетай слишком высоко. Но что это со стариком? Ему, видимо, не по себе.

Старый купец, перегнувшись через поручни, печально смотрел усталыми глазами на серый извилистый след, отмечавший дорогу в Париж. Адель поднялась на палубу и, не думая о предстоявших ей тревогах и опасностях, согревала худые похолодевшие руки старика, нашептывая ему слова любви и утешения. Они доплыли до того места, где в тихой до тех пор реке начинал чувствоваться прибой. Старик с ужасом смотрел на бушприт, медленно подымавшийся в воздухе, и отчаянно хватался за словно исчезавшие из-под его рук поручни.

— Все в руках Божиих, — шептал он, — но, Адель, как страшно сознавать, что его длань распростерта над нами.

— Пойдемте со мной, дядя, — проговорил де Катина, беря старика под руку, — вы не отдыхали уже давно. Прошу тебя, Адель, пойди спать, моя дорогая. Путь был не из легких. Пожалуйста, отправляйтесь спать, а когда проснетесь — и Франция, и все ваши тревоги будут уже так далеко.

Когда отец и дочь ушли с палубы, де Катина подошел к Амосу Грину с капитаном.

— Я рад, что уговорил их сойти вниз. Амос, — сказал он, — боюсь, что нам предстоят еще тревоги.