Чтение онлайн

Все трое сейчас же начали карабкаться на гору и минуту спустя стояли недалеко от ее вершины в семидесяти футах от уровня моря, откуда открывается вид на добрых пятьдесят миль. На всем этом пространстве не было признака какого-либо судна, только солнце сверкало, отражаясь в волнах.

Капитан Эфраим свистнул.

— Не везет нам, — заметил он.

Амос Грин с изумлением оглядывался вокруг.

— Не понимаю, — проговорил он. — Я готов был поклясться… Боже мой. Слышите?

В утреннем воздухе ясно раздались звуки военной трубы. С криком удивления все трое взобрались наверх и заглянули через край.

У самой горы стоял большой корабль. Они увидели перед собой белоснежную палубу, окаймленную медными пушками и усеянную матросами. На корме небольшой отряд солдат занимался военным обучением; оттуда и раздавались звуки трубы, так неожиданно поразившие слух беглецов. Пока они не очутились на краю горы, им не только не были видны верхушки мачт корабля, но и желанные соседи не могли в свою очередь их увидеть.

Теперь же по восклицаниям и крикам ясно было видно, что их заметили с корабля.

Беглецы не стали медлить ни минуты. Скользя и спотыкаясь, спустились они по мокрому ледяному склону и с криками добежали через расселину до пещеры, где товарищи их также были изумлены звуками трубы, раздавшимися во время их невеселого завтрака. Несколько торопливых слов — и пробитый баркас спустили на воду, сбросили в него все имущество и снова поплыли. Обогнув ледяной выступ горы, путешественники очутились у кормы прекрасного корвета, с бортов которого глядели на них приветливые лица, а вверху развевался громадный белый флаг, украшенный золотыми лилиями Франции. В несколько минут лодку их втянули на палубу "Св. Христофора", военного корабля, везшего маркиза де Денонвиля, нового генерал-губернатора Канады, к месту его службы.

На корабле потерпевшие крушение очутились в довольно странном обществе. "Св. Христофор" отплыл на Ла-Рошель три недели тому назад в сопровождении четырех маленьких судов с находившимися на них пятьюстами солдатами, отправляемыми на помощь переселенцам на реке Св. Лаврентия. Но в океане суда отбились друг от друга, и губернатор продолжал плыть один, надеясь встретиться с остальными в устье реки. С ним были рота Керсийского полка, его штаб, Сен-Валлье, новый епископ Канады, три монаха, пять иезуитов, отправлявшихся в опасную миссию к ирокезам, с полдюжины дам, ехавших к своим мужьям, две монахини-урсулинки, десять или двенадцать авантюристов, надеявшихся поправить свое состояние за морем, и двадцать анжуйских крестьянских девушек, рассчитывавших найти себе там женихов, могущих польститься на их приданое в виде простынь, горшка, оловянных тарелок и котла, которыми король снабжал своих смиренных опекаемых. Присоединить к такому обществу кучку новоанглийских индепендентов [6] , пуританина из Бостона и трех гугенотов значило приложить горящую головню к бочонку с порохом. Но на корабле все были так заняты своими делами, что предоставили беглецов самим себе. Среди солдат тридцать человек страдали лихорадкой или цингой, и все монахи и монахини были заняты уходом за больными. Губернатор Денодвиль, благочестивый драгун, весь день расхаживал по палубе, читая псалмы Давида, или сидел далеко за полночь, обложенный картами и планами, обдумывая, как истребить ирокезов, опустошавших вверенный ему край. Кавалеры и дамы флиртовали, девушки из Анжу делали глазки солдатам, а епископ Сен-Валлье справлял богослужения, поучая свою паству. Эфраим Сэведж целыми днями простаивал на палубе, сердито глядя на добряка и его требник с красным обрезом и ворча про "мерзость запустения". Но никто не обращал на это внимания, объясняя странности моряка пребыванием на айсберге, и, кроме того, играло роль свойственное французам убеждение, что люди англо-саксонской расы не ответственны за свои поступки.

В данное время отношения между Англией и Францией были вполне мирные, хотя в Канаде и Нью-Йорке чувствовалось взаимное недовольство. Французы подозревали — и не без основания — английских колонистов в подстрекательстве нападавших на них индейцев. Поэтому Эфраима и остальных приняли гостеприимно, но на корабле было довольно тесно, и им пришлось разместиться где попало. Семье де Катина был оказан еще более любезный прием; слабость старика и красота дочери обратили на них внимание самого губернатора. Во время путешествия де Катина сменил свой гвардейский мундир на простое темное платье, и за исключением военной выправки он ничем не походил на дезертира. Старик Катина оказался настолько слабым, что не в состоянии был даже отвечать на вопросы, а дочь находилась постоянно при нем. Муж ее, достаточно привыкший к придворной жизни, умел много болтать, ничего по существу не высказывая, и таким образом окружившая беглецов тайна, казалось, оставалась вполне сохраненной. Де Катина отлично знал положение гугенотов в Канаде еще до отмены Нантского эдикта и вовсе не желал испытывать его на собственной персоне.

На другой день после своего спасения путешественники увидели на юге мыс Бретон и, подгоняемые восточным ветром, быстро прошли мимо видневшегося неясными очертаниями восточного края Антикости. Потом они поплыли вверх по громадной реке, с середины которой еле можно было различить очертания ее берегов. Когда река сузилась, справа они увидели дикое ущелье реки Сагеней; над соснами подымался дым из хижин маленькой рыбачьей и торговой станции Тадуслка. Голые индейцы с медно-красными лицами, алгонкины и абенаки в берестовых челноках окружили корабль, предлагая плоды и овощи, которые должны были влить новую жизнь в погибавших от цинги солдат. Затем корабль прошел мимо залива Маль, обрыва Обвалов и залива Св. Павла с его широкой долиной и лесистыми горами, сверкавшими великолепным осенним убором — пурпуром и золотом кленов, ясеней, молодых дубов и березовых побегов. Амос Грин, опершись на борт, жадно смотрел на эти громадные пространства девственных лесов, куда лишь изредка заходил дикарь или отважный "лесной бродяга". Потом перед ними появились смелые очертания мыса Бурь, но они проплыли мимо лугов Бопрэ, поместья Лаваля, мимо поселков Орлеанского острова и наконец увидели перед собой широкий затон, водопады Монморанси, высокие частоколы мыса Леви, группу кораблей и, наконец, направо дивную скалу, увенчанную башнями, с городом у подошвы, являвшимся центром и главным оплотом французского могущества в Америке. Сверху из крепости загремели пушки, корабль отсалютовал, взвились флаги, взлетели в воздух шляпы, и флотилия судов и лодок устремились навстречу вновь прибывшим, чтобы приветствовать нового губернатора и перевезти на берег солдат и пассажиров.

Со времени отъезда из Франции старый купец увядал, подобно растению, вырванному с корнем из родной почвы. Испуг во время кораблекрушения и ночь, проведенная в холодном убежище айсберга, оказались ему не под силу. С тех пор как его приняли на военный корабль, он лежал среди больных цингой солдат почти без признаков жизни, за исключением слабого дыхания и судорожного подергивания исхудалой шеи. При громе пушек и приветствий народа он открыл глаза и медленно, с усилием приподнялся на подушках.

— Что с вами, батюшка? Чем можно помочь вам? — восклицала Адель. — Мы в Америке… вот Амори и я. ваши дети.

Но старик только покачал головой.

— Господь довел меня земли обетованной, но не судил мне вступить в нее, — тихо проговорил он.

Да будет воля его и да благословенно имя его вовеки. Но, как Моисей, я хотел бы по крайней мере взглянуть на эту землю, если мне уже не суждено ступить на нее. Амори, не можешь ли ты взять меня под руку и вывести на палубу?

— Если кто-нибудь поможет мне, — промолвил де Катина. Он быстро поднялся наверх и вернулся с Амосом.

— Ну, батюшка, если вы положите руки нам на плечи, то вам почти не придется касаться пола.

Минуту спустя старый купец оказался на палубе. Молодые люди усадили его на груду канатов, прислонив спиною к мачте и устроив его в стороне от сутолоки. Солдаты толпою спускались в лодки, были так заняты своим делом, что не обращали внимания на маленькую группу беглецов, собравшуюся вокруг больного. Тот с трудом поворачивал голову из стороны в сторону; но глаза его просияли при виде обширного синего водного пространства, блеска и шума отдельных водопадов, высокого замка и длинной цепи багряных гор, тянувшихся на северо-запад.

Голова его склонялась все ниже и ниже на грудь, слипались глаза, было устремленные мимо Пуан-Леви, на леса и далекие горы.

С криком отчаяния Адель обвила руками шею отца.

— Он кончается, Амори, он отходит! — вскрикнула она.

Угрюмый францисканец, молившийся, перебирая четки, невдалеке от них, услыхав это восклицание, тотчас же подошел.

— Он действительно умирает, — проговорил он, взглянув на мертвенно-бледное лицо старика. — Совершены ли над ним таинства церкви?

— Не думаю, чтобы он уже нуждался в них, — уклончиво ответил де Катина.

— Кому могут быть они лишними, молодой человек, — сурово ответил монах. — А как может человек надеяться на спасение души, помимо принятия таинств святых даров? Я сам немедленно причащу его.

Но старый гугенот открыл глаза и, собрав последние остатки сил, оттолкнул нагнувшуюся было над ним фигуру в сером капюшоне.

— Я покинул все, для себя дорогое, чтоб не пойти на компромиссы с совестью! — крикнул он. — А вы думаете, что можете легко одолеть меня теперь. Прочь!