Изгой
Шрифт:
Дорога измотала Юрия совершенно, и, если бы на пути он с полчаса не отдохнул у ручья, то вряд ли догнал обоз удачливых степных разбойников. Повезло и в том, что последний двигался медленно – быки ведь не лошади, идут неторопливо, человек их обгоняет быстрым шагом.
Галицкий рассмотрел телеги и повозки – ими правили обычные селяне, понукая лошадей и быков. А там наваленные груды разнообразной крестьянской утвари – котлы, домотканое сукнецо, туго набитые мешки, топоры, мотыги, вообще инвентарь непонятного назначения и прочее, прочее, прочее. Посреди разнообразного добра сидели ребятишки – испуганные, притихшие и молчащие. А с ними девицы в сарафанах – причем было не видно, что их били или насиловали – одежда не порвана, на лицах нет синяков и ссадин, и обувь не снята.
Странно, почему к ним такую милость проявили упыри, что без всякой жалости измордовали всех пленников?!
За возами на длинных и толстых веревках бежали пленники – избитые и ободранные, в истерзанной одежде, грязные и запыленные. Видимо, многие падали в пути, и татары их тут же поднимали плетьми. Проверенный способ придать силы и ускорение.
«Что творят суки червивые, что творят! Да за такие вещи нужно всех вырезать повсеместно, не взирая на пол и возраст! Наловили людей, повязали, кого убили, всех избили, а теперь волокут на продажу! И еще гарцуют, веселятся – много, видимо, награбили!»
Юрий посмотрел на конных татар – те вытянулись цепочкой вдоль возов, обычно парами, и смотрели на пленников постоянно, даже когда переговаривались между собою. За всадниками шли заводные лошади, причем не в поводу – а это говорило об отличной их дрессировке. И вряд ли с помощью плети, как несчастных полонянников.
Невольникам разговаривать между собой не позволяли – Юрий несколько раз видел, как лупили плетью разговорчивых без всякой жалости. Поневоле тут притихнешь – целее спина будет.
– Ой лишенько, диток повбили! Изверги!
Где-то впереди раздался дикий вопль – закричала женщина. А затем послышался яростный тоскующий вой, и столько было в нем звериной ненависти, что Галицкий содрогнулся всей душой.
Это ведь как надо довести бабу, чтобы она волчицей завыла на всю степь, и при этом надрывно смеялась?!
Обоз встал – пленники испытали облегчение от короткой остановки. Их порядком шатало, ведь они проделали долгий путь. Никто не ел с самого утра, а то и с ночи, ни крошки во рту, а попить воды удалось лишь раз у ручья. Невольников осыпали руганью, нещадно избивали плетьми. Старались зацепить каждого, на ком прищуренный взгляд степняка остановился.
Всех женщин, судя по их разорванной одежде, затравленным взглядам и синякам, еще прилюдно изнасиловали, подвергли всяческому глумлению, и радостно смеясь при этом.
Татары кинулись к той «грозди», откуда раздавался дикий вопль матери, потерявшей в одночасье детей, и он прекратился, тут же сменившись жалобным криком и причитаниями. И снова вопль – но уже идущий от немыслимой и непереносимой боли, от которого Юрий содрогнулся в страхе, не желая даже представлять, что татары делают сейчас со своей несчастной жертвой, находящийся сейчас в их полной власти.
– Не отводи взора, иначе тебя так же прикончат. Не отводи, ради Бога! Стерпи – иначе худо и мне будет!
Мужик к нему лица не поворачивал, вроде стоял безучастно, но его шепот обжигал ухо. Однако тут обоз снова тронулся, под заунывный женский вой, что раздавался впереди.
– Смотри, урус, все смотри! Так будет с каждым, кто себя плохо поведет и не будет послушным!
Степняк в грязном халате говорил на русском вполне понятно. Именно так Юрий и воспринял его слова. И он повернул лицо в левую сторону, понимая, что любое непослушание будет подавлено на корню самыми жесточайшими наказаниями.
И тут Галицкий увидел в стороне бьющееся на траве обнаженное женское тело, а разглядев, едва удержал тошноту. Такого зверства он даже не предполагал в самых кошмарных своих подозрениях. И проделано оно было столь быстро, как могут только выполнить палачи, имеющие огромный опыт подобных казней.
На земле лежала несчастная истерзанная баба и горестно мычала окровавленным ртом – судя по всему, ей вырезали язык. А заодно отрезали нос, уши и одну грудь. Женщина была в сознании, о чем свидетельствовали выпученные глаза, только хрипела, и пыталась встать на вывороченные ступни. Руки за спиной были связаны, несчастная изгибалась, пытаясь вытянуть из задницы вбитый туда толстый кол.
– Смотри, урус!
Громкий голос татарина заставил Галицкого собраться духом – такой смерти себе он не желал категорически. Так и прошел мимо мученицы, не закрывая глаз и с трудом сдерживаясь от матов, из его глаз потекли слезы, сдержать их он не смог.
Впрочем, судя по многочисленным всхлипам, плакали многие в «грозди», однако затравленно молчали, дружно повернув головы к обочине. И все смотрели на казненную женщину.
«Вот так и добиваются покорности и полного подчинения! Страхом, жутким страхом и бесчеловечной жестокостью к любому, кто пытается хоть как-то сопротивляться. И тем ломают волю!
И в Крым мы придем уже полностью морально сломленными и перечить новым хозяевам уже не будем!»
Юрий мерил шагами пыльный шлях, уводящий его от родины, пусть и обретенной им снова во вроде бы давно прошедшем времени. А сам думал над своей будущей долей – его уводили рабом в далекий Крым, а память в народе штука такая – зло может помнить столетиями.
Крымское ханство оказалось уникальным явлением в европейской истории данного времени. Это государство, в котором главная масса населения, татары и ногаи, не занимались никакой полезной экономической деятельностью, даже вроде бы привычным для них скотоводством, которым и должны были заниматься как все нормальные люди.
А зачем им этими делами заморачиваться, если все могут исполнять рабы, причем гораздо лучше, чем сами татары, возьмись они хозяйствовать. Так создалось рабовладельческое государство, где главное занятие всех мужчин заключалось в промысле невольников. Почти каждый год устраивался набег на соседей, а иногда и два-три, порой на несколько приграничных земель сразу, для грабежа и захвата «живого товара».
Увозили все подчистую, старались выгрести зерно в первую очередь. В Крыму никогда не сеяли и не пахали землю. А кушать хлебушко, что характерно, хотели все немытые с рождения «господа». Но зачем покупать зерно, платить за него серебряные акче, гроши и копейки, если можно совершенно бесплатно силой отобрать его у соседей, оплатив положенные в торговле счета не деньгами, а острой сталью.
Рабы были самой ходовой валютой – они выполняли все работы, «господа» лишь взирали за их трудом, и при необходимости наказывали нерадивых или строптивых. Невольники стекались в Крым с разных сторон – пятая часть оставалась, а большую массу отвозили в Оттоманскую Порту, где их как скот, только двуногий и говорящий, продавали на рынках. Рудники, гаремы, галеры, дома зажиточных турок нуждались в постоянном поступлении «живого товара», причем в большей массе состоящего из русичей – Украина и южно-русские земли разорялись нещадно.