Чтение онлайн

— Я ничего больше не думаю. Но мне хотелось бы поправить картину в своей голове.

— Для чего? Для чего вам вдруг понадобилось поправлять эту картину? — она шевельнулась в его руках, кажется, тряхнув головой. Но сказать наверняка было сложно — тут, в нескольких шагах от мерцавших на журнальном столике свечей, почти ничего не было видно.

— Установить истину, — уклонился он от прямого ответа.

— И с каких пор она вам понадобилась? — в её голос вкралась обида. — До сих пор я получала от вас в лучшем случае «шпильки». Вы, кажется, ясно дали понять, что как человек я вам совершенно неинтересна. Думаю, в чём-то вас даже искренне не устраивал наш с Егором брак. Но это тоже не новость. Многие из его окружения считают наше замужество благотворительностью.

Интересно, чьей именно благотворительностью? Потому что он в роли благотворителя видел как раз совсем не Егора. Но озвучь он ей свои соображения, и она ему не поверила бы.

— Сделайте одолжение, — он не успел отговорить себя от этого опасного манёвра и снова склонился к её уху. — Не приписывайте меня к большинству. Мне нет никакого дела до фантазий и заблуждений всех остальных. У нас с вами совершенно другая история.

Она снова затихла — кажется, изумлённая его последней фразой. И она имела полное право сейчас изумляться.

Потому что он действительно хотел того, от чего долгое время бежал. Хотел увидеть, узнать её настоящую.

Пусть это и сочеталось с оглушительным риском окончательно распрощаться со здравым смыслом.

Хотя о здравом смысле бесполезно было заикаться, когда он по-прежнему прижимал её к себе так, будто имел на это хоть какое-то право.

Но она сама виновата. Она не вырывалась.

Даже отстраниться от него не подумала.

К сожалению, это подогревало его воображение.

К сожалению, он не мог этому сопротивляться.

И не хотел. К сожалению.

— Разве? — её голос неожиданно оказался куда ближе, чем он ожидал. — Разве у нас с вами вообще есть история?

Он сообразил — она подняла голову, пытаясь в темноте рассмотреть его лицо.

Она действовала неосторожно.

Их лица почти соприкасались.

— Довольно скудная, — признал он непреложный факт. — И это в первую очередь моё упущение. Я не собирался перекладывать ответственность за это на вас.

— Какое облегчение, — пробормотала она.

— Иронизируете.

— А даже если и так?

— Что ж, тогда это хороший знак.

— Разве?

— Вы как минимум отошли от произошедшего достаточно, чтобы позволить себе эту иронию.

Она не сразу ответила. Видимо, пыталась сверить его наблюдение с собственными ощущениями. И, кажется, на этот раз он удостоился её согласия.

— А ведь вы правы, — задумчиво протянула она. — Вот видите, я уже в порядке, и вы… вы можете меня отпустить. Потому что это всё как-то странно… Неправильно как-то.

Странно. Неправильно. И она не представляла, насколько опасно.

Но он не хотел подчиняться её в высшей степени логичной, разумной и правильной просьбе.

И не хотел докапываться до причин своего нежелания.

— Не уверен, что могу в полной мере вам доверять.

— Н-но… зачем бы мне врать? Может, я, конечно, и не могу похвалиться, что обрела стопроцентное равновесие, но всё-таки чувствую себя значительно лучше.

— Рад это слышать.

— Боялись, что вам придётся иметь дело с суицидальной истеричкой?

Внутренне он поморщился. Потому что Егор не раз пытался приблизительно в таком виде всё и выставить. Мол, его супруга часто делает из мухи слона, не в состоянии уследить за собственным настроением и временами изводит его утомительными расспросами.

Интересно, что расспросы обычно касались состояния её сына. Этот упрёк всегда казался Алексу беспредельно абсурдным. Как можно упрекать мать в желании точно знать, как себя чувствует её ребёнок?..

— Я не боюсь ваших суицидальных наклонностей. К истерикам равнодушен.

Он всего лишь иронизировал. Он был на двести процентов уверен, что она это точно поймёт.

Но в ответ… она всхлипнула. Потом снова. И снова.

— Нина?..

Она вдруг яростно замотала головой, красноречиво давая понять, что не в состоянии сейчас объясняться.

Кажется, наконец-то сказалось всё, что ей пришлось пережить.

Он выругался про себя.

Он не привык к общению с ней. А с Егором такая манера была чем-то самим собой разумеющимся.

— Послушайте, не смейте принимать мою идиотскую шутку на свой счёт. Я не считаю вас суицидальной истеричкой. И никогда не считал.

В ответ она ткнулась лицом ему в грудь, будто слепой котёнок, и разрыдалась.

— Твою мать… — прошипел он едва слышно. Без лишних раздумий подхватил её на руки и вернулся к дивану, где света было чуть больше.

Осторожно опустился, баюкая её на руках, как ребёнка.

Нина самозабвенно рыдала, цепляясь дрожащими пальцами за его свитер.

Он не пытался уговорить её успокоиться. Он не стал бы опускаться до таких пустых, неэффективных вещей.

Уговоры ни к чему бы не привели. Ничего бы не дали.

Ей стоило выплакаться.

Уютная темнота новогодней ночи дарила им обоим возможность не думать о том, как причудливо и до крайности странно всё это выглядело.

Как до этого вообще докатилось.

Если бы не приключившаяся непогода, он сейчас попивал бы коктейль на безлюдном частном пляже. Почти наверняка, в компании какой-нибудь смуглой красотки, которая шла полезным дополнением к мастерски приготовленному напитку.

Райская перспектива.

Вместо этого он сидел в своём новом коттедже, пока жена его младшего брата тряслась у него на коленях, заливая слезами его уже порядком вымокший свитер.

Обменял бы он подобное времяпрепровождение на пляж, коктейль и красотку?..

За его ответ многие сочли бы его сумасшедшим.

— И-извините… — медленно выдохнув, она отлепилась от его груди и не попыталась слезть с его коленей наверняка лишь потому, что рыдания вконец её вымотали, вгоняя в состояние, близкое едва ли не к полной апатии.

— Вам совершенно не за что извиняться. Извиниться стоило мне.

— Я не… у меня просто… хотела бы я объяснить, но вы решите, б-будто я жалуюсь.