Чтение онлайн

— Велосипед. Да, я уже видел один. Замечательное изобретение. Так просто и так умно — приделать колеса к нашим шагающим ногам. Заставить законы физики увеличить нашу силу и энергию.

Велосипедист уже подъезжает к повороту и вот-вот скроется за углом. Я бормочу, озвучивая мысли:

— Этот ездок прилагает не больше усилий, чем мы, а может быть и меньше, ведь ему служит и инерция машины, создающая энергию из ничего, из одной силы разума.

Мой язык не поспевает за мыслями. Роберт и Катарина отвернулись от велосипедиста, чтобы послушать меня, но я уже смутно вижу их. Два брата, втиснутые в одно тело, оставляют мало места посторонним. Я обращаюсь к небу:

— Вероятно, и слабый электрический заряд можно усилить, пропустив через механизм соответствующего устройства. Своего рода трансформатор. — Я растираю губы и как будто просыпаюсь. — Создать нечто из ничего. — Я с ужасом осознаю, как много часов не был в лаборатории. Вид этого изумительного изобретения — велосипеда — наполняет меня чувством вины. — Простите, — поспешно говорю я. — Мне пора. Извините. — В моем голосе почти не осталось тепла. — Чрезвычайно приятно было познакомиться.

Как я только не подавился этой заезженной формулой вежливости? Для меня она — только средство побега.

Катарина молча кивает, не понимая, что происходит — крючок, на который я ее подцепил, уже причиняет боль, когда я ускользаю. Роберт стоит за ее спиной, расправив широкие плечи, оторопев от внезапной перемены. Это моя вина. Вот дружба. Вот любовь. Я делаю шаг от них. Велосипед скрылся за углом. Там изобретение. Я должен спешить за ним.

— Доброй ночи! — говорю я и не жду ответа.

Вернувшись в лабораторию, я пытаюсь взяться за работу. Я мою руки, и воспоминания о банкете исчезают в стоке раковины. Я беру катушку, и через несколько минут место Катарины и Роберта в моем мозгу занимает мысль об искрящем проводе, который требует внимания, и веселое тиканье спирального трансформатора.

Так продолжается до следующего утра, когда я решаю поспать часок-другой на кушетке в лаборатории. Едва я закрываю глаза, они встают передо мной. Роберт под одним веком, Катарина под другим. Мягкое трение одеяла о нижнюю сорочку извлекает из моего тела что-то нежное. Я подтягиваю одеяло к щеке и на секунду прижимаю к коже. Еще в детстве мне приходили иногда мысли, мерзкие и зеленоглазые, но ненадолго, и если, вместо того, чтобы повиноваться им, я мог бы связать их, загнать внутрь, чтобы только кончик торчал и держал меня в мучительном искушении, тогда, думал я, я стал бы великим изобретателем. В моих мучениях была радость.

Я отбрасываю одеяло, открываю тело холоду. Лаборатория вокруг меня вершит свой суд. Кожа моя покрывается мурашками, и я царапаю ногтями плечи и грудь, оставляя красные полосы. Я щиплю себя за руку, но ничего не чувствую.

Бесполезно.

Я вскакиваю и бросаюсь к письменному столу.

Я подношу перо к губам. Словами мне, собственно, нечего сказать Джонсонам, но как послать письмо без слов? Я выжимаю из себя: «Счастливое пространство вашего общества оставило меня у гнезда рассерженной крачки, которая клюет и бьет острым клювом, чтобы выжать каплю радостных вестей от вас». Я останавливаюсь. Идиотизм. Слова глупые. Я зачеркиваю их и начинаю заново:

Луиза отрывается от чтения и поворачивает голову. Свет из окна потускнел. Грань веков. Мужчина без любви. Все это для Луизы ужасно привлекательно, однако что-то не так. Не только в записках. И в комнате за ее спиной. Ледяная лапа трогает сзади шею, арктический ветер — и ее спина настороженно выпрямляется. Кто-то на нее смотрит. Кто-то стоит в дверях.

Отложив бумаги на ближайший край стола, Луиза, оставаясь спиной к открытой двери, старательно изображает уборку, вытащив из-за лямки фартука тряпку. Она смахивает пыль с лампочки над кроватью, двигаясь так медленно, что слышит удары своего сердца. Она притворяется, будто не сделала ничего плохого. Она полирует оконное стекло в надежде увидеть отражение. И ничего не видит. Вампиры не отражаются в зеркалах. Она не опускает руки, трет и трет. Ждет, чтобы он заговорил. Она знает, что он здесь, прямо у нее за спиной, и ждет, когда же он вонзит острые зубы ей в шею. Его глаза огнем жгут ей спину. Она думает о Катарине и ждет укуса.

«Вампир, вампир!» — звучит у нее в голове. Желудок сводит судорога. Ее поймали за подглядыванием. Воздух становится ледяным. Луиза продолжает медленно стирать пыль, а воздух вокруг нее твердеет, как цемент, насухо выжимая легкие. Она в ужасе. Ей вспоминается мгновенье перед поцелуем: каждый нерв в ожидании. Он все молчит. Она смотрит через Тридцать пятую улицу, через темное пространство в золотое окно, где одинокая женщина курит за кухонным столом, разгадывая кроссворд. Луиза больше не в силах терпеть. Она откидывает волосы вперед и пригибает голову, подставляя шею его зубам.

В конце коридора гудит лифт. Шипит радиатор отопления, и окно перед Луизой вдруг наполняется движением. Шорох крыльев выжимает остатки воздуха из ее груди. Вампиры. Нетопыри. Она готова с визгом отскочить от окна. Кто-нибудь ее услышит. Она успеет добежать до Бельвью. И тут она замечает одну мелочь. Цветную ленточку, радужную полоску.

— Голуби?

— Да, — отвечает голос сзади, — голуби.

Это — последний удар. Колени у Луизы подгибаются, но, как ей ни нравится воображать себя нежной девицей, склонной к обморокам, она не такая. Она остается в сознании, хоть и упала на колени. Обернувшись, она лепечет:

— Вы меня напугали.

С пола ей кажется, что подошедший мужчина высится над ней как башня.

— Простите. Хотя я мог бы сказать то же самое о вас. Как-никак, вы в моей комнате.

Двумя длинными шагами он пересекает номер и оказывается рядом. Протягивает руки, намереваясь подхватить ее под локти руками в перчатках. Она сжимается в комок. Он отстраняется в последний момент, так и не коснувшись ее, как будто в отвращении. Луиза сама встает на ноги и смотрит на него. Он с большой поспешностью отступает назад.

Он очень стар, хотя и в старости не утратил высокого роста и достоинства в осанке. Теперь она может рассмотреть его хорошенько. Ей кажется, что в его глаза можно провалиться. Бедная Катарина. Бедный Роберт.

— Я прибиралась, сэр, — говорит Луиза, предъявляя в доказательство тряпку.

— Вы новенькая в отеле? — спрашивает он, и она снова замечает акцент, порой жесткий, как кремень.

Луиза не отвечает, и он морщится.

«Все тайны, — думает Луиза. — Открой мне все свои тайны!»