Чтение онлайн

Неожиданно я замечаю в поле золото — идею. Моя карета вот-вот оставит ее позади. А он здесь. Долгий свет.

— Остановите, пожалуйста. Я здесь сойду.

Я на четыре часа опаздываю к ужину. Я тихонько стучусь, и слуга проводит меня в гостиную, где Роберт сидит в обитом телячьей кожей кресле, вычитывая гранки для следующего выпуска «Века».

— Да? — отзывается Роберт.

— Привет!

— Ник?

Роберт встает. Глаза у него совсем красные. Я задумываюсь, сколько же сейчас времени.

— Прости нас. Мы поели, не дождавшись тебя, и, боюсь, Кати уже в постели, — говорит Роберт.

Я ничего не говорю. Я успел узнать, что тот, кто имеет дело с дружбой, должен иметь дело с реальностью. Я для этого не гожусь, вот я и стою перед ним. Если он врежет мне от всей души в челюсть, я, может быть, смогу встретиться с ним взглядом. Мы стоим молча.

В доме Катарины и Роберта ни в чем нет недостатка: толстые восточные ковры, пианино и клавесин, перила из черного дерева, лилии хрустальных канделябров, слуги в ливреях, несколько шкафчиков с напитками, тепло поблескивающими из-за дверцы, и сейф с драгоценностями. На полочке над каждым камином светятся рубиновым светом здоровенные лампы «Молния». Джонсоны не богаты. Просто они так живут.

— Извини, — наконец выдавливаю я.

— Не за что. Этот вечер был важен. Ты был звездой и, конечно, был занят.

— Роберт, — говорю я и не знаю, что еще сказать. Я гляжу на него сквозь линзы, которые на глазах становятся все толще, как будто он уходит в темноту. Сколько раз я еще не приду, когда обещал, подведу их? — Я не должен был приходить так поздно.

— Не дури. Тебе здесь рады в любое время, днем и ночью. Ты — наш добрый дух, иногда осязаемый, порой бестелесный, но твое присутствие ощутимо всегда.

— Уже поздно, — говорю я. — Ты устал.

Я поворачиваюсь к двери. Мы с Робертом выходим в переднюю. Он не возражает. Он обижен. Катарина обижена, и я за это в ответе. Из прихожей я смотрю на лестницу, на площадку наверху, откуда, наверное, дверь ведет в ее комнату. Роберт наблюдает за мной. Я больше не приду.

Он продолжает наблюдать за мной, и тогда между нами происходит что-то странное. Вместо того чтобы вышвырнуть меня за дверь, как и следовало бы поступить, он упирается руками в бока, отводя назад пиджак и жилет, как собственную кожу и ребра. Роберт открывает себя.

— Мы сняли на месяц дом. На июнь. Это на Лонг-Айленде, Ист-Хэмптон. Мы пропадем, если на целый месяц останемся без тебя. Но ведь этого не произойдёт?

Его полотняная рубаха прикрывает сердце — но не от моих глаз. Поток жизни, распахнутая грудь — и в этот момент я понимаю, что мне никогда не познать такого огромного великодушия.

— Ты будешь заходить к нам, и хотя я знаю, что сейчас тебя подмывает отклонить приглашение, но это предложение не из тех, от которых возможно отказаться. Вообще нельзя. А теперь — доброй ночи! — Роберт открывает входную дверь и едва не выталкивает меня из дома, так что мне не удается возразить.

Дом, который они сняли, невидимо отражает финансовое положение Катарины и Роберта — былое величие в упадке. Дом назвали когда-то «Золотым полем», и по внешним признакам название ему подходит. К дому гость идет по поляне, покрытой желтой скошенной травой, заросшей полынью, в которой мелькают цветы гелиотропа и кореопсиса. Внутри дома лепная отделка кое-где выщерблена. Краска на стенах местами пузырится. Вода, проникшая сквозь шифер на крыше, оставила коричневые потеки на старинных обоях и темные кляксы на потолке. В кухне при необходимости поместились бы тридцать пять поваров. А за домом цементный плавательный бассейн, когда-то, наверно, соблазнительный, но теперь сухой. В доме есть даже небольшой бальный зал, хотя мы не осмеливаемся им пользоваться: над головой болтается громадная хрустальная люстра, слишком тяжелая для ветхого потолка. Упадок пленителен, во всяком случае, для Катарины и Роберта. Я отношусь к дому с более сдержанным энтузиазмом, хотя в моей спальне, да и за каждым окном дома слышится неумолкающий шум моря.

Я не собирался задерживаться надолго. Я привез с собой три чемодана, но в них была только одна смена одежды, втиснутая между множеством электрических устройств, инструментов и всяких недоделанных штуковин. Я рассчитывал, что за время своего пленения, как мы трое называли мои каникулы, мне удастся немного поработать. И я работаю, выходя из своей комнаты только чтобы поесть, да еще иной раз прогуляться ночью по берегу.

На третий день, едва начинает смеркаться, Катарина устраивает перерыв на чай, пока Роберт вышел погулять — это второй из серии чаев, регулярно доставляемых ко мне в комнату. Она стучит очень тихо. Я слышу, как серебряная посуда на подносе подрагивает, пока она ждет ответа под дверью.

— Надо немного подкрепиться, дорогой, — говорит она, проскальзывая мимо меня в комнату.

Я вижу, что она замечает чайный поднос, принесенный накануне: закуски и сэндвичи остались нетронутыми.

— Заходи, пожалуйста, — запоздало говорю я.

Она уже вышла на середину комнаты и расчищает место для нового подноса. В окно нам обоим видно, как Роберт идет через желтое поле, возвращаясь с прогулки.

Она поворачивается, стараясь выглядеть абсолютно спокойной.

— Как идет работа? — спрашивает она.

Мы смотрим друг другу в глаза и мгновенье молчим. Я сознаю, что мое сердце отстукивает очень громкое сообщение. «Пожалуйста», — говорит оно, но я не уверен, какое это «пожалуйста». Пожалуйста, оставь меня в покое, или просто: пожалуйста! Пожалуйста!

— Я провожу на себе серию опытов и измерений, чтобы оценить благотворное влияние магнитного поля на организм человека — я много думал на эту тему, — говорю я ей, отворачиваясь. — Могу отметить, что чувствую себя великолепно. Хочешь попробовать?

— Пожертвовать свое тело науке? — говорит она, поднимая руку к горлу. Она ощупывает жилы на шее, мочку уха и ключицу. Я чувствую, как моя решимость падает на пятьдесят градусов от отметки непреклонности, на которой она обычно стоит. Я смотрю на мир через чужие очки — через очки близорукого человека. Вот в чем наша беда: треугольник временами рушится, когда притяжение между вершинами A и C становится сильнее других.

— Катарина, я никогда…

Роберт появляется в дверях.

— Привет, — говорит он.

Я поворачиваюсь к Роберту. Медленно поворачиваюсь.

— Роберт, ты подоспел как раз вовремя… — Я неуклюже договариваю: — Чтобы помочь нам провести эксперимент. Катарина, ляг, пожалуйста, на диван. — Я осматриваю ее с головы до ног и прошу: — Сними, пожалуйста, туфли.

Она повинуется. Я понимаю, что завариваю приворотное зелье. Трепет научного любопытства.

Диван стоит между двух окон. Слева письменный стол, куда я свалил свои чемоданы, а перед диваном низкий стол, за которым я работаю. Комната маленькая, и становится еще теснее от трех тел: действительно, свободной остается только кровать справа — пространство, в которое ни один из нас не смеет вторгнуться.