Чтение онлайн

— О, понимаю, — говорит она.

Я смотрю себе под ноги. Мои руки и уши уже прочувствовали холод. Заголовки гласили: «ТЕСЛА ЗАШЕЛ СЛИШКОМ ДАЛЕКО?» и «ИЗОБРЕТАТЕЛЬ БЕСЕДУЕТ С МАРСИАНАМИ?». Вопросительный знак в заголовках нависал надо мной. Я, когда-то считавшийся лихим холостяком, гением, быстро превращался газетами в вопросительный знак, в расхожую шутку, в сумасшедшего ученого. Я должен был предвидеть, что намек на общение с другой планетой — слишком сложная идея для понимания газетчиков.

— Надо быть осторожней с тем, что слышишь, — предупреждаю я ее.

— Но ведь человек не может не слышать того, что слышит.

— Пожалуй, нет. Я хотел сказать, надо быть осторожнее, рассказывая о том, что слышал. К тем, кто слышит что-то, неслышное другим, относятся без особого снисхождения.

Луиза вдруг останавливается. Наклоняется ближе, крепче сжимает мой локоть. Мне приходится немного выпрямиться, отстраняясь от нее.

— Мистер Тесла, — очень медленно говорит она. Дышит мне в щеку. — Я что-то слышала.

— Что?

— Говорила женщина, — говорит она шепотом, как на исповеди.

Глаза ее широко открыты, под зрачками видны широкие полоски белков. Мы стоим, уставившись друг на друга.

— Аппарат? — спрашиваю я.

Она кивает — да.

Я поднимаю руку к подбородку — так мне лучше думается.

— Кто это был?

— Я вас хотела об этом спросить.

— Ну, что она вам сказала?

— Какую-то бессмыслицу, как обрывки фраз, которые остаются от сна, в них ничего не понять. Не вспоминается.

Я не знаю, что сказать, и снова шагаю вперед.

— Женщина?

— Да, — говорит она, — но, может, я просто слышала голос из коридора.

— Может и так, — соглашаюсь я, хоть и вижу, как она наблюдает за моей реакцией. Я улыбаюсь, давая ей понять, какого я мнения о теории голоса из коридора.

— Почему вы не остались в Колорадо?

— К чему этот вопрос?

Она вздыхает.

— Просто гипотеза о том, что за голос я слышала.

— Чей?

— Сначала скажите, почему вы уехали.

— Я часто сам себя об этом спрашивал. Время, проведенное в Колорадо, было чистейшими годами изобретений. Возможно, это из-за снега или от одиночества. В моих прериях все было идеально.

— Я знаю, почему вы вернулись в Нью-Йорк.

— Вот как? Скажите.

— Ради нее.

— Катарины?

— Да.

— Луиза, вы неизлечимы. — Я скашиваю на нее взгляд. — Хотя в одном вы правы. Когда станут подводить итог моей жизни, наверное, так и скажут. «Он вернулся в Нью-Йорк ради любви». Но позвольте вас заверить, что я вернулся не ради Катарины.

— Вы ее не любили?

— Она была женой моего лучшего друга.

Луиза кусает губы.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Любовь — не обязательно то, что думают о ней люди. Она отвлекает мысли, а я всегда считал мышление гораздо более благодарным занятием, чем любовь. Любовь уничтожает. Мысль создает.

— Любовь тоже может создавать.

— Правда? — я снова поддразниваю ее. — Что знает о любви юная Луиза?

— Много чего.

— Неужто?

Она медлит, прежде чем представить доказательства.

— Мой отец до сих пор любит мою мать.

— Вот об этом самом я и говорю. Вы сказали, что ваш отец любит мать. Но почему вы не сказали: «Мои родители любят друг друга»? Потому что в любви нет равенства. В ней нет науки, нет формулы. Одна сторона любит сильнее, чем другая. Отсюда боль.

— Нет.

— Нет?

— Я сказала, что мой отец любит мать, потому что моей матери больше двадцати лет как нет в живых.

Я оборачиваюсь к ней.

— Вот именно в этом беда любви, Луиза. Именно в этом. Любимые то и дело умирают от нас.

Мы идем дальше, решительно щелкая подошвами. Впереди уже виден парк. Я думаю о своей птице и о том, как она примет чудовищное лицемерие, совершенное мной против любви. Я беспокойно подбираю новую тему для беседы.

— Теперь я хочу вас спросить, — говорю я.

— Вы?

— Разве это не справедливо?

— Хорошо, — соглашается она, серьезно кивая головой.

— Вы всегда суете во все нос, когда убираете комнаты?

— Да.

— Зачем?

— Зачем? — она удивлена. — А вы бы не стали?

— Нет. Мне неприятно даже подумать о том, чтобы дотронуться до чужих вещей. И, наверно, мне просто не интересно. Но вы за столько лет, должно быть, открывали удивительные вещи.

— Ни один номер не был таким удивительным, как ваш.

— А! Потому-то я и дождался повторного визита?

— Да.

— Неужели все остальные действительно так скучны?

— Не то чтобы скучны, но не похожи на вас.

— Теперь мало кто похож на меня, — говорю я.

Когда мы подходим к Брайант-парку, я вытягиваю шею. Что, если ее здесь нет? Как искать одного отдельного голубя в целом Нью-Йорке? Я так мало знаю о том, как она проводит время, когда меня с ней нет. С кем летает, что видит.

— Почему Брайант-парк? — спрашивает Луиза. — В Нью-Йорке много парков с голубями, гораздо ближе.

— Да, — отвечаю я рассеяно, думая о встрече с моей птицей. Я осматриваю небо над головой. — Много.

Мы стоим у юго-западного входа.

— Там работает мой отец, — говорит Луиза, указывая на библиотеку за парком.

Я смотрю.

— Он библиотекарь?

— Нет. Он ночной сторож.

— Еще лучше. Он, значит, бродит среди книг совсем один?

— Один, если я к нему не прихожу.

— Вам повезло. Вот откуда в вас такое любопытство.