Чтение онлайн

— Секунду.

Я отворачиваюсь, вожусь со своим устройством, настраивая заряд, укрепляя множество проводов на хлопчатых подушечках, смоченных изопропиловым спиртом. Роберт у конца дивана, стоя прямо передо мной, наблюдает за задремавшей женой. Она крошечная, как куколка на широком ложе. Роберт подсаживается к ней на уровне ее пояса. Он трогает лоб Катарины и не убирает пальцы, словно хочет прочитать ее мысли. Она отворачивает голову и скрещивает ноги, чуть выше подтянув ткань юбки. Роберт одной рукой обнимает ее за шею, пока я, встав рядом на колени, занимаю место за пультом управления.

Я, двигаясь очень медленно, подкатываю примитивную батарею, которую смастерил для разъездов, к ложу, где раскинулась Катарина. Они ничего не говорят, но смотрят во все глаза. Батарея похожа на шестикамерное сердце из стекла и металла. Я расправляю контакты на ладони и легонько зажимаю хлопчатую подушечку в другой руке — словно она живая.

— Вот. Не бойся. Может быть чуть больно, но уверяю тебя, это потрясающе улучшает здоровье и настроение. Роберт, может быть, ты мне поможешь? — прошу я, протягивая руку.

Роберт собирает с моей ладони контакты, и я, быстро разматывая провода, отступаю к коробочке с переключателем. Подключив свободные концы проводов к переключателю, я подвожу их к батарее. Я прижимаю крышку банки, чтобы вытеснить пузыри воздуха. Я не тороплюсь, слушая дыхание Джонсонов. Я бережно свиваю медные волоски каждого провода, заново проверяю все контакты и возвращаюсь к рабочему столику за забытым ключом и резиновой изоляцией. Их головы поворачиваются за мной.

— Я обнаружил, что процедура наиболее эффективна, когда производится над самыми чувствительными участками кожи, — говорю я.

Катарина хмыкает.

— Позвольте, я покажу вам, что имею в виду. — С этими словами я снимаю пиджак и закатываю рукава, открывая белую кожу с внутренней стороны локтей с голубыми прожилками вен. — Если я подведу контакт сюда, — говорю я, прикладывая подушечку к запястью, — где кожа тоньше всего, эффект будет самым приятным.

Роберт, закинув ногу на ногу, придвигается ко мне.

Удерживая провод на запястье, я дотягиваюсь до коробочки управления.

— Не беспокойтесь. Звук, и даже запах может быть не из лучших, но уверяю вас, ощущение восхитительное.

Катарина закусывает губу.

Я щелкаю переключателем, и заряд наполняет тело, вздергивая меня к напряженному вниманию. Челюсть у меня отвисает, перед глазами туман, как будто они смотрят в какую-то другую вселенную, просвечивающую как раз над головами Джонсонов, и тысячеголосый хор в золотых одеждах поет на одной ноте — жужжания медоносной пчелы — и эта нота дрожит так напряженно, что угрожает подхватить меня и, пробив облака, унести в солнечную страну электричества.

Я выпускаю рычажок и поднимаю руку ко лбу. Искры, запутавшиеся в волосах, разряжаются мне в ладонь.

— Это минимальная доза, — говорю я, прежде чем обернуться к Катарине. — Ты готова, дорогая?

— Даже если это меня убьет, — шепчет она.

Я снова передаю контрольный провод Роберту. Для этого мне приходится склониться над телом Катарины.

— Самые нежные участки дают самые эффектные реакции, — напоминаю я Роберту, и он прикладывает подушечку с проводом к нежному местечку на шее жены, скрытому за ухом. Кивнув, я подаю самый слабый разряд. Ее глаза закрываются, и голова скатывается набок.

Мы повторяем еще раз. Я наблюдаю, как Роберт касается проводком губ Катарины, впадинки ее гибкой ступни, голубой сеточки под коленом, нежной выпуклости предплечья, верхушки позвоночника, пробора волос, внутренней поверхности бедра. Виска. После каждого перерыва я, стоя поодаль, посылаю электричество в тело Катарины, и ее дыхание тяжелеет, и она дрожит.

Все во имя науки.

В ту же ночь я, как обычно, и не думая спать и застав Роберта над бутылкой виски, затеваю марафонскую беседу: ярмарка изобретений, сербская поэзия, недавно виденная нами пьеса с Сарой Бернар в главной роли, метод сушки листьев шалфея, кальцификация морских раковин. Мы сидим в маленькой буфетной рядом с кухней. Здесь стоит круглая дровяная печка с трубой, выведенной прямо в окно и закрытой медной заслонкой. Здесь два окна, и оба выходят во внутренний двор, на крыло, в котором спит Катарина. Кажется, плющ, оплетающий дом снаружи, успел разрастись за время нашей беседы. В буфетной темно, но мы разгоняем жуть словами, пока, много часов спустя, не замолкаем оба, и в тишине что-то шмыгает из угла к окну.

— Что это было? — спрашивает Роберт. — Привидение?

— Их не бывает, — говорю я и освещаю свечой тот угол. Там пусто. — Роберт, всякий раз, как ты отвергаешь нечто, принадлежащее миру, как сверхъестественное, ты отказываешься от чудес, по праву принадлежащих миру. Привидения — вполне объяснимое с научной точки зрения явление. Бояться нечего, — говорю я, подходя к окну и выглядывая наружу. Просто на всякий случай. Там тоже никого.

Мои слова не слишком успокаивают Роберта, и меня тоже. Он быстро пересекает комнату, садится рядом со мной на мраморный подоконник, и мы сидим с ним, приткнувшись к раме, как мальчишки. Когда глаза наши привыкают к темноте, в окно можно различить силуэт других частей дома на фоне ночного неба. Мы смотрим через двор на флигель напротив. Время к трем часам ночи — опять. Роберт гасит свечу.

Он указывает на окно, за которым спит Катарина.

— Мы очень далеко от всего, что знаем.

— Да. Представь нас на глобусе. Крошечная точка, торчащая в океане. Мы почти забыты.

Роберт поворачивается к оставленной нами комнате.

— Дальше самых дальних мест. Подумай, как путешествует наша мысль. — Мы всматриваемся в темноту ночи, и в моих глазах возникает узор, как будто я вспоминаю сон или, может быть, еще смотрю его.

Я подбираю под себя ноги и разворачиваюсь в оконном проеме лицом к Роберту. Чуть помедлив, Роберт делает то же самое, так что мы становимся похожими на двойную виньетку в книге или на пару горгулий. Мы смотрим друг другу в глаза. Шесть или семь минут — так немного в сравнении с днем, месяцем или десятилетием — собирают и спрессовывают в себе годы. Вообразите, если бы кто-нибудь сумел вскипятить все сложности жизни, выпарить на медленном огне осадок веков, пока не останется одна капля с богатым и терпким ароматом тайны. Ни Роберт, ни я не заговариваем. Может быть, темнота или одиночество позволяют нам смотреть друг на друга так честно и так долго. Может быть, это тишина ночи позволяет нам молчать, или, может быть, все потому, что наши мысли нельзя озвучить.

В конце концов Роберт первым закрывает то, что открылось было, разбирая эмоции, как горсть мелочи. Вот никель — Катарина. Четвертак — ревность. Дайм — ее любовь. Пенни — моя работа. А вот, совсем отдельно, любовь каждого из нас к каждому — совсем другое дело.

— Никола, — говорит он, — ты неимоверно дорог нам обоим.

И при этом признании хорошо знакомая мне стена смыкается вокруг меня. Ему надо было молчать, чтобы я мог не замечать или хотя бы оставить неназванным то, что выросло между нами. Но он заговорил, и я увидел, что Роберт — не мое сердце, не мои легкие. Катарина — не те глаза, которыми я вижу. Я один со сделанной мной работой, и главное, с работой, которая еще не сделана.

— Завтра я уеду, — говорю я ему.

— Так скоро?

— Прости. Я должен.

— Да. Опять. Понимаю.

Роберт поворачивается ко мне, не замечая, что в это время Катарина, которая не спала, а скорее занималась своими ранними утренними делами, входит в буфетную. Она находит нас здесь. Катарина хранит свои секреты от нас обоих. Я оборачиваюсь к ней, и мы спокойны, мы снова — треугольник. Наши глаза, все три пары, переходят от одного к другому, скачут от Катарины к Роберту, ко мне, как руки, шарящие во впадинах, податливых и запутанных.