Чтение онлайн

В отличие от Шеллинга, Гегель с самого начала ориентируется на научную форму знания — на форму «понятия», то есть строго очерченного определения, зафиксированного термином, и на систему таких определений. То сочетание «необузданного [18] брожения мысли» с деревянным схематизмом старой логики (окончательно догматизированной Кантом), к которому в итоге пришел Шеллинг, его никак не удовлетворяет. Чисто формальную логику, с одной стороны, и «необузданное воображение», с другой, Гегель старается понять как два взаимно-дополнительных изображения одного и того же реального предмета — мышления в полном и точном смысле этого понятия. Каждое из этих двух изображений, будучи одинаково «абстрактным», стоит в отношении «чистого отрицания» к другому, противоположному изображению. «Интуиции» (фантазии, воображению) такой подход и вынужден разрешать все, что запрещается «строго логическому мышлению», и наоборот.

То обстоятельство, что старая «логика» с ее правилами прямо препятствует мышлению выразить на языке понятий ту «диалектику», которую и Фихте и Шеллинг четко зафиксировали в составе «созерцания», для Гегеля становится свидетельством не органической ущербности «мышления» (как для Шеллинга, а позднее для Шопенгауэра и Бергсона), а крайней ограниченности того «сознания», которое имеет о себе самом реальное мышление, — то «сознание» или «самосознание» мыслящего духа человечества, которое догматически-схоластически представлено традиционной «логикой».

Традиционная логика (чище и точнее всего изложенная у Канта) — это только ограниченно-верное описание мышления. Реальное мышление — реальный предмет Логики как науки — на самом деле иное. Отсюда и задача — привести теорию мышления в согласие с ее реальным предметом. Надо революционизировать эту теорию, чтобы сделать ее способной верно описывать то, что [19] мышление делает на самом деле, — то есть реальный процесс развития науки и техники, воплощенных в его «результатах», в теориях, в исторических событиях, в произведениях искусства, в машинах и орудиях труда, и т. д. и т. п., вплоть до политической организации общества, в «государстве».

В Логике мышление осмысливает само себя, старается понять формы и законы своего собственного развития; Логика есть поэтому «мышление о мышлении», есть «сознание духа о своей чистой сущности»; она обязана развернуть «понятие Понятия», дать «анализ развивающегося понятия».

В этих формулах часто усматривают сплошной «идеализм». Между тем, это просто-напросто «естественная» точка зрения Логики на вещи. Если Логику понимать как специальную науку, имеющую свой строго очерченный предмет, то в приведенных формулах следует скорее усмотреть до банальности очевидную истину, чем идеалистическое заблуждение. Любой логик и в наше время скажет, что Логика (в любом ее конкретном толковании) есть наука о мышлении, то есть научное мышление о научном мышлении.

Гегеля часто упрекают — не к месту цитируя слова Маркса, — в том, что для него преимущественный интерес заключается не в «логике дела, а в деле Логики». Упрек этот справедлив там, где Гегель начинает выдавать «дело Логики» за исчерпывающее выражение «логики дела», — то есть там, где он, оставаясь логиком ex professo, любой другой предмет во вселенной начинает рассматривать как «пример» для иллюстрации своих логических положений, и при этом мнит, что превращение предмета в пример уже автоматически и есть его глубочайше-философское [20] объяснение. Но нелепо упрекать логика по профессии в том, что его прежде всего интересует «дело логики». Это все равно, что упрекать химика в том, что его интересует «дело химии», а не живописи или политики.

Пока химик остается химиком, а логик — логиком, они и обязаны заниматься своим делом. Плохо, когда химик, оставаясь химиком, вдруг впадает в иллюзию, что выражение любого другого предмета через понятия химии и есть единственно-научное его истолкование. Нечто подобное происходит и с Гегелем. И не только с Гегелем. В наши дни это чаще случается с математиками. Поэтому в их адрес тоже можно направить упрек, аналогичный тому, который сделал Маркс по адресу Гегеля. Математика тоже часто интересует не «математика дела», а всего лишь «дело математики». «Математика дела» интересует — и по праву — физика, химика, экономиста и т. д., т. е. теоретика, использующего готовый математический аппарат, а не занятого разработкой самого этого аппарата.

Совершенно аналогичная ситуация и в Логике. И важно объяснить гегелевские иллюзии относительно Логики как прямое следствие профессиональной ограниченности взгляда. Эта ограниченность не только допустима, но и необходима. «Дело логики» является таким же почетным делом, как и любое другое — как «дело химии» или «дело ядерной физики». Но при этом нужно, чтобы каждая из дисциплин эту ограниченность ясно осознавала и не принимала бы своих специальных понятий за выражение «сути» любого другого объекта во вселенной, «логику своего дела» — за «дело Логики». [21]

Но в отношении специально Логики эта иллюзия возникает легче, чем в отношении других наук или их понятий (за исключением, разве, математики, где она встречается не менее часто) — и именно по той причине, что в Логике систематизируются действительно универсальные понятия (категории). Выявляя «логику мышления», Логика, как наука, выявляет и в самом деле «логику любого другого дела» или занятия. Лишь бы она помнила, что, делая свое дело, она выявляет только Логику любого другого дела, а вовсе не конкретное его содержание. Гегель же именно в этом пункте переступает через границу, придавая Логике значение конкретного объяснения, значение непосредственно-объясняющей любой предмет системы понятий.

Чтобы перейти от «дела логики» к исследованию «логики дела», логик должен перестать быть только логиком и стать либо экономистом, либо физиком, либо политиком. В этом, и ни в чем ином, заключается смысл того упрека, который был сделан Гегелю молодым Марксом.

Размежевание Маркса с Гегелем происходило по линии размежевания с его фундаментальными иллюзиями относительно роли и места мышления в деле создания человеческой цивилизации. Гегель действительно полагал, что вся история человеческой культуры, науки и техники есть следствие (или внешнее, в пространстве и времени развернутое «воплощение») имманентно-присущей человеческому «духу» активности. Это, в общем и целом, лишь философски-схоластическое выражение другой иллюзии — иллюзии, будто все богатство человеческой цивилизации родилось «из головы», «в голове», в среде «интеллектуальной элиты», — а в [22] пространственно-временные формы своего бытия лишь «воплощалось» руками лиц физического труда. Это и есть точка зрения объективного идеализма, т. е. идеализма, который признает объективную реальность внешнего мира, но толкует ее как «опредмеченное» или «отчужденное» мышление, имея при этом в виду не мышление индивида, а мышление «рода».

В пределах этой в целом ложной концепции Гегелю удалось развернуть систему действительных логических определений мышления, развивающегося путем практического, чувственно-предметного «воплощения» своих результатов. И если Маркс упрекает Гегеля также и в том, что тот «не знает и не признает» чувственно-практической, предметной деятельности «как таковой», то и этот упрек нельзя понимать так, будто Гегель ее совсем не видит и не учитывает в своей Логике. Он признает и знает чувственно-предметную деятельность, но только как «следствие», как «внешнее воплощение» или «отчуждение» деятельности чисто-теоретической, «чисто-духовного труда», а не «как таковую».

Эта Логика заставляет Гегеля, например, в политике Робеспьера видеть лишь «практическое осуществление идей Руссо», и потому уводит его мысль от анализа тех материальных «причин», которые одинаково породили и Руссо, и Робеспьера. Тут-то и происходит то самое превращение «причины» в «следствие своего собственного следствия», ибо изменения в материальном базисе общества Гегель как раз и толкует как следствие сдвигов в сфере теоретических идей, — как следствие мышления гениев «Просвещения».

В своей «Феноменологии духа» Гегель так и трактует Великую Французскую революцию 1789-93 гг. Нож гильотины, говорит Гегель, [23] лишь «реализует» остро-режущую, но абстрактно-одностороннюю теоретическую мысль Просвещения. Будучи «опредмеченной», эта мысль отрубает самую возможность своего развития — отрубает орган мышления, голову, которая развивает все новые и новые «различия», нетерпимые с точки зрения развитых Просвещением абстракций «равенства» и «свободы». Заплатив головой за свою односторонность и абстрактность, «мышление» вынуждено умнеть, становиться более диалектичным и гибким. Гегель именно тут видит свою собственную задачу — задачу «исправить» мышление просветителей в свете кровавых уроков «опредмечивания» этого мышления в событиях 1793 года.