Качим-кермек. Возвращение
Шрифт:
«Я родился в Таджикистане и всю жизнь схожу с ума от Азии, – говорит художник. – Детство и юность – счастливое время. А мое детство прошло в раю, хотя тогда я и не понимал этого. Понимаю лишь теперь, живя в Сибири, в Тюмени. Таджикистан – моя родина, мой рай. Там тепло. Там солнце, фрукты, ослепительные краски – алый, лазоревый, желтый… Пудра пыль – трепещет в воздухе, пронизанная золотом солнца. Она повсюду: на асфальте, земле, листьях и стволах деревьев, на стенах домов. Ее вечерами поливают водой, чтобы немного прибить, но, прогретая солнцем, она вновь взлетает, тончайшая, легчайшая. И мы мальчишками бегали по улицам и покрывались этой благословенной пылью Средней Азии, которой было укрыто все вокруг…»
Мы беседуем в элегантном офисе в центре Москвы. Хозяйка офиса – Юлия Владимировна Вербицкая – третейский судья, меценат и… коллекционер таджикской живописи. И в ее чинном кабинете, над канцелярскими столами с неизбежными компьютерами сказочной жар-птицей взмывает Красота!
Там от пола до потолка – огромные и совсем небольшие картины. На картинах этих люди, звери, цветы, заклинание бирюзой огненности пустыни, а яростное солнце прожигает огнем почву и раскаляет скалы; фиолетовая чернота винограда и изумрудная зелень оправлены в серебро фонтанов, вся природа звучит мощными цветовыми аккордами. Таков колорит работ Владимира Глухова, с их ощущением зноя, жара, огня, тающих сумерек под чистой чашей ночного неба Азии – загадочной, затаенной, в ярких и изысканных переходах цвета в свет.
«Мне доставляет удовольствие показывать таджикское искусство», – объясняет Юлия Вербицкая. В жизни Владимира Глухова и целой плеяды таджикских художников Юлия играет роль современного Лоренцо Медичи в женском обличье. Она заболела древней Бактрией буквально «по благодати». По ее словам, однажды снизошло что-то вроде наития свыше, как бы придя ниоткуда. С тех пор Юлия прикипела всем сердцем к солнечному краю с его особой красотой, обычаями, яркими базарами, горами, ущельями, водопадами.
Сегодня в частной коллекции Ю. Вербицкой более четырехсот произведений таджикской станковой живописи – от признанных мастеров, работавших в тридцатые-девяностые годы прошлого века, до «молодых»: Владимира Глухова, Акмала Миршакара, Азама Атаханова. Возможно, этот выбор подсознательно продиктован не одним лишь эстетическим предпочтением, но и тем, что по роду своей работы третейский судья – профессиональный страж справедливости. Во имя справедливости Юлия поставила перед собой цель, ставшую камертоном всей ее жизни. На протяжении многих лет она страстно пропагандирует это искусство, несправедливо отброшенное сегодня на обочину пластического мэйстрима. Во имя высокой задачи Ю. Вербицкая осуществляет показы шедевров забытых мастеров таджикского авангарда и пока еще неведомых миру современных творцов. Она охотно предоставляет произведения из своего собрания на выставки в разных городах России. Такова организованная ею экспозиция «Дороги Ходжи Насреддина», показанная недавно в столице Большого Подмосковья городе Серпухове. Ее коллекция была показана в Уфе по случаю Шанхайской организации сотрудничества (ШОС). Один из самых последних (по времени, а не по значимости) показов коллекции Вербицкой состоялся в апреле 2016 года в Государственном музее искусства народов Востока в Москве. Нынешняя экспозиция в том же Музее Востока, целиком посвященная Владимиру Глухову, начинается с кабинета юриста, куда в этот момент сам художник вносит на плечах здоровенное пахнущее свежей краской живописное полотно.
На фоне картин и компьютеров этот живописец смотрится особо живописно: тюбетейка, красная рубашка, восточная бородка – и чисто русский снисходительно-насмешливый прищур. Картина дописана им только что, 31 августа – в день рождения советского экспрессиониста Александра Волкова (1886–1957). «Он один из моих мэтров, учителей», – говорит художник. А.Н. Волков родился в Питере, еще до революции, а прожил почти всю свою жизнь в Туркестане – нынешнем Узбекистане. Так или иначе, будучи коренным питерцем, этот художник во многом являет собой эталон для целой плеяды среднеазиатских художников нашего времени.
Другим наставником В. Глухова в жизни и искусстве был старший товарищ по цеху Махмуд Ганиев (1947–1985). «Махмуд – он называл себя Махчик – был старше меня на двенадцать лет, – рассказывает художник. – Он был человеком удивительно органичным и оригинальным… Такой бомж с виду, а на самом деле – умница, начитанный, чуткий, настоящий народный мудрец, современный Ходжа Насреддин! Мы с ним бродили по улицам, ездили на раскопки, разговаривали. Вернее, он говорил, а я слушал, впитывал. Все было похоже на школу Сократа… Это был гениальный художник, близкий по духу Дюфи и Матиссу. В его рисунках видна удивительного изящества душа…»
В произведениях самого Глухова, русского по происхождению, явственно слышатся ноты европейского фовизма с его символизмом, тотемизмом, колористической феерией. И на полотне «Добрый вечер!» в «фовистском» пейзаже в светло-зеленых сумерках изящно полусклонен нежный овальный женский лик, на фоне яростно алой горной гряды, обрамляющей синеву озера в темнеющей долине. У «Продавца дынь» на прилавке – «гогеновский», воистину запретный плод – хищный, манящий, алчный! Кажется, он вот-вот поглотит человека, втянет в сахарное опасное нутро… А по таинственной «Дороге домой» ступает багряный буйвол с размашистыми рогами полумесяцем. Оранжево-голубое солнце заливает золотым светом дерево, отбрасывающее на дорогу фиолетово-пурпурную бархатную тень.
Благодаря этой символике цвета и рисунка в голову приходит сравнение: «Русский Гоген!»
Композиции художника, статичные и контрастные по цвету, глубоко эмоциональны и одновременно декоративны. На его полотнах краски чаще всего сливаются в благодатный аккорд – но порой его полотно превращается в поле боя, где сталкиваются цвета-антагонисты. На все той же картине «Добрый вечер» красный цвет «воюет» с зеленым. Красный и зеленый помещаются на диаметрально разных полюсах цветового круга. Когда они оказываются рядом, они друг друга дополняют, от соседства звучат ярче. Тем не менее война красного с зеленым была бы неизбежна, не будь «третейского судьи» – белого. Белого платка на голове у женщины.
Как уже говорилось здесь, Таджикистан для художника – родные пенаты и исконное «место силы». Тем не менее его жизненное кредо – места силы надо постоянно менять. Оттого самого себя В. Глухов величает «Качим-кермек», т. е. «Перекати-поле».
«Качим и кермек – два растения, растущие рядом в степи, – объясняет художник. – Когда они отцветают и высыхают, они сцепляются между собой, образуя шар, перекати-поле… Ведь и Гоген, прежде чем найти свой рай на Таити, жил то в Арле, то в Париже, то в туманной Бретани, то на Таити. Вот и я – такое же перекати-поле: то Тюмень, то Москва, то Питер. Или же Владимир…»
Город Владимир, где Глухов жил и работал четыре года, его поразил: «Как-то я пошел за сигаретами – и нечаянно отправился не в ту сторону, – рассказывает он. – Дом, в котором жил, стоит на третьей террасе реки Клязьмы, а опомнился я на навершии четвертой. Я, конечно, оглянулся – и замер… Аж дух захватило! На метр ниже меня пламенели белым огнем кусты сирени. Кисти цветов, особенно слепящие на солнце, тысячами своих лепестков, как крошечными пальцами, трогали все окружающее: и небо с быстро бегущими облаками, и светло-зеленый заливной луг перед самой Клязьмой, и синий холм на той стороне реки, и дома, деревья и кусты, и тянулись к моим глазам, обалдевшим от такой красоты! По всему этому благолепию быстро неслись волны теней от облаков. По правую руку, в просвете между домами с маленькими мезонинчиками на крышах, сиял Боголюбовский монастырь. Никогда еще не казался он таким близким! Монастырь то вспыхивал неземным светом, то погружался в светлую тень…»
Его восхитила тогда живопись художников владимирской школы: «Удивительно богатый у них цвет, яркий, феноменальный – оранжевоголубое солнце освещает яблоню, а на зеленой траве от нее фиолетовая тень. Этот фиолетовый – на самом деле красный, пурпурный! И во Владимире эти «гогеновские» краски – воистину реальны!»
Еще со времен Суриковки художника волновала обратная перспектива, о которой писал о. Павел Флоренский. Ее суть художнику открылась во время археологических раскопок храма Окса – так по-гречески зовут Амударыо: «Мы сидели в палатке, была пыльная буря – «афганец». И внезапно, как бы ниоткуда, в меня вошла некая простая и грандиозная мысль. Я вдруг понял всей душой и всем существом, что прямая перспектива – это когда человек смотрит в мир. А обратная перспектива – Бог, смотрящий в нас. То было подлинное откровение. После него я стал лучше понимать работы Гогена, Петрова-Водкина, китайцев – у них у всех не художник вглядывается в природу, а природа в художника. Но еще до того меня отчасти втолкнул в это состояние мой отец». Глухов-старший никогда не поощрял занятия сына живописью. Но перед самым дипломом он зашел в его мастерскую и стал просматривать все наброски – а было их до трех тысяч.
Он все их пересмотрел, внимательно и неторопливо. И вынес вердикт: «Ну, таблицу Менделеева ты собрал. Однако синтеза я не вижу». Встал и ушел. После этого Владимир отложил защиту диплома на два года, чтобы подготовиться к нему по-настоящему. И тут произошло особое событие…
«В городке Пенджикенте я шел по пустынной улице. Почти в пятистах метрах от меня стоял автобус. Он как будто меня ждал. Я медленно иду к нему и думаю: вот сейчас двери захлопнутся перед моим носом. Но все же успел, вошел внутрь – и автобус тут же тронулся. Там было одно свободное место, будто меня ждало. И я стал смотреть в окно с бьющимся сердцем: ведь если автобус так ждал меня, в окне что-то непременно должно появиться! А в окне автобуса – Зеравшанский хребет. Высокие горы в сторону Самарканда плавно понижаются, переходя в долину. Я смотрел в окно с нарастающим волнением: эти горы по диагонали плавно переходили в холмы – и эти холмы были как женские груди, бедра! И я понял: вот то, что я искал. Вот диагональ, которая нужна в моей работе, – женская диагональ…