Чтение онлайн

Особое значение придается необычному освещению. Так, в лучах закатного солнца все окрашивается в какие-то невероятные цвета, листва деревьев, сухая трава превращаются в золото, а спина быка становится огненно-красной с едва различимым орнаментом золотых отблесков последних лучей («Дорога домой»). Мы видим не сиюминутную картинку, но угадываем за происходящим здесь и сейчас разворачивающееся в вечном времени событие: спешащий дервиш погоняет быка, и тот перебирает ногами, качает головой от усилий при восхождении на холмы. И в то же время фигура наездника застыла в недвижимости, и кажется, длительность этого мгновения не окончится никогда.

В работах последних лет появляется постоянный мотив: присутствие дальнего и непостижимого космоса, явленного в том или ином воплощении. Иногда это выглядит как необъяснимый свет, разноцветными бликами взрывающий голубую небесную гладь («Хороший человек Саид-ака»). Или нависшие над домами светила-планеты, до которых можно добраться по обыкновенной лестнице («Ночные конфеты»). Или луна, проливающая сияющие волны холодного света на наш мир, по-иному окрашивая поверхности предметов, превращая красное в зеленое, желтое – в синее («Луна и грош»). Луна заглядывает в окна домов, любопытствуя, что происходит у людей, о чем они думают («Странный звук»). Лучистые звезды пристально всматриваются сквозь купол небес и как будто принимают участие в событиях человеческой жизни («Сретенье»). Герои этой композиции могут быть обычными людьми, простыми родителями появившегося на свет младенца, или же персонажами древних иранских, библейских или мусульманских сказаний. Пейзаж за спиной героев с равной вероятностью может быть палестинским, а может и таджикским. Эта многозначность возникает благодаря тому, что В. Глухов обращается к различным художественным традициям, очень умело приводя их в гармонию. Силуэты фигур напоминают иконописные изображения, в то же время в стилизованных чертах одежды можно видеть азиатские мотивы. Цветовое решение приближается к колористической системе национальной таджикской школы живописи, но в равной степени к приемам русского авангарда. Наслоение разных культурных традиций, их общность чувствуется также в полотне «Искушение правоверного Ибрагима». Герой напоминает и святого Иеронима, погруженного в писание, и святого Антония, окружаемого нечистью, и даосского отшельника, сосредоточенного на медитации.

И все же, намеренно или ненамеренно, Владимир Глухов практически во всех своих произведениях так или иначе воспроизводит Азию, воссоздает воспоминания об этой земле. Если он непосредственно обращается к излюбленной восточной тематике, то проводит параллели, намечает аналогии с другими мистическими традициями мира. Если же он находится в другом культурном пространстве и пишет сюжеты с российской тематикой, – в них неизменно присутствует дыхание азиатской культуры, с ее узнаваемым колоритом, неповторимым ароматом и звучанием.

Татьяна Борко,

искусствовед, член Союза художников.

«Охота к перемене мест», путешествия, знакомства, жажда новых идей и впечатлений столь необходимы творческой натуре. Богатая на переезды и события жизнь художника Владимира Глухова, не имеющего возможности в период странствий закрыться в мастерской и смаковать рождение шедевра, благословенна для путевых набросков. На выставке их, к сожалению, не показать: они давно осели в частных коллекциях, разошлись по миру в качестве подарков, просто не сохранились. Их небольшой размер и хрупкая бумажная основа словно пасуют перед цветистым напором и размахом его живописных полотен. Границы возможностей этих «путевых заметок» объясняются самим способом появления на свет – они следуют за художником, являясь хроникой, частицей его перемещений во времени и пространстве. Созданные по горячим следам, они, случается, выглядят тревожнее, острее, стремительнее. Как трепещущая листва на кронах деревьев, где спутанные линии, словно кокон, обозначили движение жизни.

Порой рождение зарисовок изначально не предназначено для постороннего глаза, это авторский монолог. Поэтому, как в мистицизме исихазма, здесь присутствует «красноречивое умолчание»: достаточно полунамека, пунктира, легкого абриса, чтобы лицо прекрасной девы засияло, подобно луне в полнолуние. Другое дело – автограф, где есть конкретный адресат. С которым хочется задружить, поделиться впечатлениями, порадовать и даже покрасоваться, ибо ничто человеческое мастеру не чуждо…

Лично мне захотелось написать о графике не случайно. Можно очистить текст от громких фраз типа «цветовое построение, колористическое мастерство». Здесь живая прелесть природных форм то ложится на лист, как формула, то достигает апогея, высшей стадии игры, где белый фон – камертон ослепительного солнечного пространства («Белое солнце пустыни»), того самого испепеленного и душного «Шанбе», о котором писал рассказы сам художник. На переднем плане, как апофеоз изобилия периода расцвета ВДНХ, смачный натюрморт на рыночном прилавке, что дарит огромное воодушевление, вдруг перерастает в колоритного продавца, ожидающего покупателя, знающего цену не фрукту, но процессу «купи-продай». Это сочетание легкости, даже показной небрежности наброска, как творческой кухни и цепкости детали – то самое «дело тонкое», то-есть Восток. Мечта о счастье, где прохладная тень, обозначенная густым пятном, сулит нирвану, расположение по центру листа внушает ощущение «пупа Земли», а тонкий контур – зыбкость и призрачность этих миражей.

Изображения можно считывать как знаки, знание ситуации изнутри, где подлинная Азия не только тюрбан, путаная ткань полотна, как затейливые речи, обволакивающие, ласкающие слух. Не только и не столько полосатый или узорный халат, или колоритная внешность, а особое место на планете. Мир хрупкий и вечный, как древневосточная цивилизация, балансирующая на грани прописных истин и традиций, между ненавистью и войнами и великолепием памятников культуры, и урбанизированный, где рядом – современный Восток, проявляющийся в мало-мальской, случайно зацепленной детали, как Древний Рим обломком ствола колонны в современном мегаполисе.

Восток, знающий толк в изыске каллиграфии и тонком наблюдении, поднимающем бытовой эпизод на уровень философского моралите, ставший незыблемым каркасом для графических работ Владимира Глухова.

Художник не упускает случая полюбоваться и поиронизировать над ситуацией, но за этим игровым, импровизированным началом всегда стоит мастер – глобальный, серьезный, грамотный. Вобравший в родословной, в искусстве, в «среде обитания» знойную Азию и холодную Сибирь, он щедро одаривает своих героев очарованием контрастов. Человеческая жизнь, находящаяся в извечном метании между духом и телом, нам понятна, поскольку этот дуализм объединяет в себе возможности познавать этот мир. Человек, в чьей судьбе удивительным образом повстречались Восток и Запад, также дуалистичен. А потому, путешествуя по городам и странам, получив прекрасное столичное, мм европейское художественное образование, он остается художником, в котором проявились архетипические черты культуры азиатской: колоритной, древней.

Античность сделала человека центром мироздания, пупом Земли, а искусство Востока превозносило величие и мудрость ритмов Вселенной. Поэтому даже присутствие на бумаге главных героев, будь то красавица с бровями, словно серп, или бородатый аксакал, взятых крупным планом, подразумевает большой мир вокруг. Мир, где мудрость бытия равноприсуща и глобальному – цепи гор, и малому, как затерявшаяся у их подножия постройка. Это знание жизни изнутри, где все малозначимое и мимолетное обращается в вечность, придает округлым бокам чайника не просто солидность, но сакральность. А древесные кроны над головой дамы в цветастом платке поднимают ее статус до мифологии, как минимум Флоры или другой богини, отвечающей за плодородие. Вот сад, деревья в котором кругами, зигзагами и кудрявостью линий пробуждают завихрение ассоциаций и метафор, как речь восточного человека, что не обходится без эпитетов и аллегорий. И подпись на этих рисунках диагональная, с чувством и размахом так же вторит их ритмичному появлению на свет, становится родственницей древней вязи, так органично сплетающейся с орнаментом или узором.

Графические зарисовки в данном альбоме не носят характер иллюстраций, привязанных к конкретному тексту. Это визуальные комментарии, носящие характер такого же свободного рассказа, полета мысли, жизненных наблюдений, размышлений о ней. Кажется, что контакт с этими вещами максимален, их можно потрогать и ощутить кончиком пальца, они не требуют дистанции, как живописные произведения. Вещи тонкие, чуть намеченные росчерком пера, но в них есть эстетская законченность, легкость бытия. Порой это озорство, порой – элегантная каллиграфия, но свободолюбивая и самодостаточная настолько, насколько художник позволяет ей проявляться технически и сюжетно. То линия тороплива, рвется и мечется, как жутчайшая кардиограмма, ибо сердце трепещет от жара, припечатывая к бумаге эти ситуации, то в повторах одинаковой длины и густоты рождает медитативный настрой. Отдельные детали вообще могут порвать привычные связи с вещным миром, с окружением и парить на листе, вырастать до огромных размеров или ложиться в ладони гор маленькими предметами человеческого мира. Не знаю – побуждает ли это к рождению картин или помогает удовлетворить жажду творчества, но мне они интересны сами по себе, ибо сильный и самобытный, зрелый мастер узнается, «как птица по полету».

Что же касается «предмета изображения», то каким бы отрадным размышлениям или «минутным печалям» Владимир Глухов ни предавался, какими видами, жанрами или сюжетами ни был бы увлечен, он всегда центростремителен. Перед нами «азиатский» автограф, как знак вечного присутствия в жизни художника этого мира, словно яркое сюзане, висящее на стене в его мастерской.

Оксана Огородникова-Косгко,

искусствовед, член СХ России.

Тюмень.

Постигать науку автостопа, ее трудности и бонусы-ништяки, я начал довольно давно. В 83-м году прошлого века. Первый автостоп я совершил по маршруту Бухара – Душанбе. (До Бухары из Москвы я тогда доехал поездом). Впечатление от того путешествия меня так обрадовали и заинтересовали, что я на следующий год уже поехал из Москвы до дома чистым автостопом. Я, студент, по недомыслию, лени и недоверия к себе – не писал в те разы подробных путевых дневников и мало рисовал. Ехал и ехал. Смысл автостопа тогда для меня, был в процессе езды.