Кафе на вулкане. Культурная жизнь Берлина между двумя войнами
Шрифт:
За столиками кафе Рот создал свои первые романы – «Паутина» (1923) и «Отель „Савой“» (1924), но прежде всего он писал статьи, рецензии, газетные подвалы и репортажи. Делал он это не только по финансовым соображениям: несмотря на все свои заявления и позерство, Рот был журналистом по призванию. Поначалу он еще называл свои тексты «великолепными разноцветными мыльными пузырями», однако постепенно становился все более амбициозным, или же стал хорошо осознавать важность своей работы. В письме, отправленном 22 апреля 1926 года коллеге-журналисту Бенно Рейфенбергу, он с гордостью заявлял: «Я не лечебная добавка, не десерт, я главное блюдо. Я не пишу развлекательные материалы; я рисую портрет времени».
За несколько недель до этого «заявления о принципах» Йозеф Рот написал статью, озаглавленную «Вторжение журналистов в будущее». В ней он пытался по-новому оценить журналистику как жанр и возвести ее на уровень искусства. Имеет смысл привести весь абзац:
Настоящая актуальность не ограничивается двадцатью четырьмя часами: она принадлежит эпохе, а не конкретному дню. Такая актуальность – достояние, которое не могло бы умалить достижения автора, никогда не писавшего для ежедневных газет. Я не понимаю, как способность поймать атмосферу настоящего момента может стать помехой в час достижения бессмертия. Я не понимаю, почему знание человеческой природы, проницательность, способность видеть ориентиры, дар очаровывать и другие похожие черты, приписываемые журналистам, должны сочетаться с гениальностью. Настоящий гений страдает этими недостатками; гений не поворачивается к миру спиной, он движется ему навстречу. Он не чужд своей эпохи, а погружен в нее. Он входит в анналы тысячелетия, потому что в совершенстве овладел своей эпохой.
Эти строки в действительности представляли собой совместную рецензию на две только что вышедшие книги – два тома сборника статей авторства Альфреда Польгара и Эгона Эрвина Киша. Как и Рот, оба они перебрались в Берлин: Польгар из Вены, Киш из Праги.
Альфред Польгар переехал в 1925 году, соблазнившись на предложение Berliner Tageblatt. Ему было уже за пятьдесят, он мог похвастаться отличной репутацией в качестве культурного критика и обозревателя и автора газетных подвалов (жанр Feuilleton [10] на немецком обозначает короткий текст на стыке журналистики и литературы, предшественник привычной нам литературной колонки). Польгар заслужил два прозвища: Маркиз прозы и Мастер миниатюры. И справедливо. Напомаженные волосы и усы, достигающие ноздрей римского носа, придавали ему аристократический вид. Его тексты представляли собой миниатюры, написанные легкой и элегантной прозой, хотя и с едким, хлестким подтекстом. Франц Кафка говорил о нем, что «внутри шелковой перчатки спрятано железное и непоколебимое содержимое». Вскоре после переезда Польгара в Берлин Роберт Музиль взял у него интервью для Literarische Welt, которое привело Музиля в состояние на грани между восторженностью и растерянностью: сначала он поддался «обаятельному злодейству» Польгара, однако затем должен был признать, что проще было «поймать угря голыми руками, чем пытаться поддерживать с ним серьезную беседу».
10
Фельетон (франц.), от feuille – «лист» – короткая сатирическая заметка, очерк, статья, размещаемая в газетном подвале. – Прим. пер.
Польгар, как немногие, воплощал собой типаж литератора из венских кафе. Он был вольнодумцем и бонвиваном со здоровой долей цинизма. Ему нравилось разбавлять непристойностями остроумную и ироничную беседу и удивлять парадоксами. В Берлине он принимал обличье цивилизованного австрийца, свысока смотрящего на пруссаков-варваров. Журналист Ганс Саль писал, что любимым выражением Польгара в кружках «Романского кафе» было: «Народ, способный…». Стоило ему начать фразу с этой конструкции, как собеседник уже знал, что закончится она уколом вроде: «Народ, способный поливать жареное мясо чем-то, что они называют соусом и что представляет собой кашеобразную мешанину, которую в Вене запретили бы законодательно, не заслуживает даже минимального уважения к своей гастрономии».
Сохранилась карикатура, нарисованная Бенедиктом Ф. Долбином в «Романском кафе»: Польгар изображен скользким, хитрым, себе на уме. Польгар же ответил литературным портретом, в котором заявлял: «Художник Долбин – опасный тип. Его краски содержат серную кислоту». Несколькими строками выше он приветствовал Долбина словами «брат по духу».
В свою очередь, Эгон Эрвин Киш представлял собой совершенно особый тип журналиста. Он начинал как местный репортер пражских газет, выходящих на немецком языке: ищейка, которая шла по следам происшествий и мелких преступлений. Однажды, почти случайно, он вышел на одно из своих первых дел, мечту любого начинающего журналиста: полковника Альфреда Редля, начальника агентурного отделения разведывательного бюро генерального штаба Австро-Венгерской империи, шантажировали русские агенты. Они узнали о его гомосексуальных связях и заставили выдавать военные секреты. Когда о предательстве стало известно, австрийский Генштаб вынудил Редля совершить самоубийство.
Дело полковника Редля пошатнуло основы Австро-Венгерской империи, и Киш – первый журналист, раскрывший детали этой истории, – проснулся знаменитым. Он переехал в Берлин, думая извлечь из этого выгоду, и тотчас же начал работать на Berliner Tageblatt. Однако война прервала его славное шествие. Хотя на самом деле это он сам решил его прервать, сменив перо на винтовку и записавшись в добровольцы, чтобы сражаться на фронте.
В наши дни остается только изумляться, какое множество представителей обоих полов соблазнилось дробью барабанов войны, раздававшейся в 1914 году. Стефан Цвейг, один из тех, кто не захотел ей поддаваться, описал в своей статье, озаглавленной «Сады военного времени», атмосферу опьянения и исступления, царившую в Вене 28 июля 1914 года, в день, когда все началось:
Мы знали о войне только из книг, казалось невозможным, чтобы она разразилась в такую цивилизованную эпоху. Как вдруг война была уже здесь, и город мгновенно поддался этой вышедшей из берегов фантазии, как ребенок, словно все это было приключенческим романом. Огромная толпа покинула свои дома, магазины и затопила собой улицы, выстроившись в полные энтузиазма колонны; немедленно неизвестно откуда появились флаги, начала играть музыка, петь хор, люди кричали и приветствовали неизвестно что. Молодежь толпилась перед военкоматами, не желая опоздать и упустить такое приключение…
В Берлине и других городах Германии и Австро-Венгерской империи царила похожая атмосфера. Смотришь на фотографии этих светлых солнечных дней и невольно думаешь, что, случись начало войны зимой, улицы не были бы столь многолюдны, со всеми этими массовыми и невероятно оживленными празднованиями. Но нет: в предшествующее десятилетие в Германии в особенности нарастали провоенные настроения, которые в результате вылились в эту радостную всеобщую мобилизацию. Единственное утешение – знать, что некоторые юноши, толпившиеся перед пунктами мобилизации, впоследствии отказались от своих взглядов. Речь идет о самых чувствительных из всех, или же самых умных. Мы здесь уже говорили про Эрнста Толлера и Отто Дикса (Георг Гросс был еще одним примером). Схожим был и случай Эгона Эрвина Киша, который сражался на Восточном фронте, был награжден, получил ранение; с войны он вернулся убежденным пацифистом.
Киш обосновался в Вене и занялся политическим активизмом. Принял участие в восстании, положившем конец австро-венгерской монархии и, в качестве командира отряда венских красногвардейцев, захватил редакцию газеты Neue Freie Presse, чтобы принудить ее напечатать призыв к распространению коммунизма по всей Австрии. Но коммунизм не прижился. Новое социал-демократическое правительство объявило Киша персоной нон грата и вынудило покинуть страну. Таким образом, в 1920 году Киш присоединился в Берлине к легиону журналистов, в той или иной степени изгнанных из своих стран.
В отличие от Польгара, чистого очеркиста, Киш был репортером. В публикациях, созданных в Праге до войны, Киш изображал маргинальные и преступные слои городских окраин. Он адаптировал этот жанр к Берлину 1920-х годов, чтобы передать через изображение перемен, контрастов и головокружительного ритма меняющегося, неоднозначного мегаполиса с его нарождающимся космополитизмом суть города, который, после Лондона и Нью-Йорка, был третьим по величине в мире. Для описания он разработал сдержанный стиль, без украшательств, и придал своим текстам такую напряженность повествования, которая и сегодня захватывает читателя с первых строк. Основные берлинские издания – газеты и журналы всех направлений – сражались за право печатать его работы на своих страницах. Вскоре сборники его статей превратились в самые настоящие бестселлеры: «Неистовый репортер» – сборник, название которого превратилось в прозвище Киша, с которым он вошел в историю, – стала самой продаваемой книгой 1926 года.
В «Романском кафе» Киш председательствовал за столиком Эгонека, названным в его честь. Его также звали Суперзавсегдатаем, потому что он находился в кафе постоянно. Внешне Киш походил на портового грузчика мускулистого телосложения, а еще он без стеснения демонстрировал свои многочисленные татуировки. Острый на язык, Киш был свойским человеком, но также хвастуном, любил бахвалиться, чем наживал себе врагов. Завистливые голоса утверждали, что он не умел писать по-немецки, что его статьи были полны «прагизмов» и их приходилось править официанту Калле. Киш защищал себя, говоря, что «немецкоязычные пражане лучше всех говорят по-немецки, потому что бранятся они на чешском». Кроме того, поговаривали, что как журналист он был верен девизу: «Не допускай, чтобы правда испортила тебе историю».