Кафе на вулкане. Культурная жизнь Берлина между двумя войнами
Шрифт:
Приговор предусматривал также запрет на жизнь в Баварии после окончания заключения, однако Толлер уже решил, что переедет в Берлин. К тому времени, когда в июле 1924 года он вышел из тюрьмы, «Западное кафе» уже закрылось, так что ему не оставалось ничего другого, как отправиться в «Романское кафе». Там также был «столик для Revoluzzer’ов»: он был расположен в «бассейне для не умеющих плавать», а название ему дал Калле в память об оригинальном столике. Неудивительно, что после убийства Розы Люксембург и Карла Либкнехта, а также разгона многих их соратников за «столом для Revoluzzer’ов» появилось много новых лиц. Большинство принадлежали художникам и литераторам Novembergruppe («Ноябрьской группы») – ассоциации авангардистов, которая продолжала быть верной радикальным и революционным принципам ноябрьского восстания 1918 года. Постоянными участниками организации были Джон Хартфилд, пионер фотомонтажа, и его брат, издатель Виланд Херцфельде, – тот самый, кто отвесил пощечину Курту Хиллеру, – а также художники Георг Гросс и Рудольф Шлихтер.
Мюзам, выпущенный по амнистии, вышел из тюрьмы на пять месяцев позже Толлера. Мы можем предположить, что в тот самый декабрьский день 1924 года, когда он впервые появился в «Романском кафе», он сидел за «столиком для Revoluzzer’ов». Вероятно, про это кафе ему рассказал старый друг Эрнст Толлер. Скорее всего, в свои первые минуты в нем Мюзам рассматривал происходящее вокруг, прислушиваясь, а позже, пожалуй, обошел заведение, протискиваясь между столиками двух залов, изумляясь неоромантическому декору. В любом случае он остался не слишком доволен. Об этом написано в его книге воспоминаний Unpolitische Erinnerungen («Неполитические воспоминания»):
Богема, та, какой я ее знал, более не существует; да, есть личности, которые размахивают руками и говорят как богема, но не более того. «Романское кафе» – это биржа ценных бумаг, на которой продаются и покупаются мнения. Никто не может думать всерьез, что это есть место собраний свободных душ, бродяг, которые поднимают свой голос, изгоев по собственному выбору, как это было в «Западном кафе». Я ходил в «Западное кафе» и между литературным трудом с воодушевлением идеалиста поддерживал живость духа с помощью игривых затейливых шуток, легкости, абстракции, критики, злобных острот и делился с остальными своими мыслями, мы вместе обсуждали их. Сегодня же фойе театра превратилось в сцену, а кафе – в рассадник прописного радикализма, в котором минимум радикализма творческого.
Этот абзац похож на эскападу ностальгирующего человека, не сумевшего приспособиться к новому. Тем не менее в главном он прав: золотой век берлинской богемы остался позади; по правде сказать, с тех самых пор, как на смену «Западному кафе» пришло «Романское кафе». Самостоятельно изгнавшие себя из «Западного» пока еще были растворены среди остальных клиентов нового заведения, и, пожалуй, только за «столом Revoluzzer’ов» – и за столиком Хёкстера – чувствовался старый дух, та дурная и маргинальная атмосфера, которая шокировала добропорядочный люд. Что же произошло? Ничего из ряда вон выходящего; просто времена изменились. Берлин теперь был не тот, что до войны. Тем более в конце 1924 года, когда уже чувствовалось улучшение экономической ситуации. Инфляция исчезла, словно по росчерку пера. Мы можем снова вернуться к этой теме, потому что так оно и было: она исчезла благодаря простой подписи.
Это произошло в конце предыдущего года. Сначала понадобилось поменять руководство Рейхсбанка. Эта мера была вынужденной, поскольку президент банка, Рудольф Хавенштейн, скоропостижно скончался в ноябре 1923 года, не выдержав давления и критики. Его преемник, Ялмар Шахт, приказал немедленно ввести Rentenmark – рентную марку. Если до тех пор, чтобы купить один доллар, требовались четыре миллиарда двести тысяч бумажных марок, теперь было достаточно четырех рентных марок и двадцати пфеннингов. Операция была рискованной, потому что с новой монетой в заклад шли все богатства страны: земли, недвижимость, промышленность, товары. Кроме того, несмотря на то что государственные органы, естественно, приняли рентную марку в обращение, она не имела еще законной платежной силы, поскольку не существовало юридических оснований для ее признания. Однако эта мера имела успех прежде всего потому, что новая монета – которая изначально планировалась как временное решение, – впоследствии была признана населением. Таким образом, стало возможным остановить эмиссию «односторонних» купюр, цены прекратили расти, и один из чиновников казначейства с этого момента стал следить за устойчивостью курса. Одним словом, исчезла инфляция и появились основания для роста экономики. То, что назвали чудом рентной марки.
Инфляция была не единственным призраком, пугавшим Веймарскую республику осенью 1923 года. В субботу, восьмого числа все того же ноября, группа лиц, связанных с Национал-социалистической немецкой рабочей партией (НСНРП), ворвалась в мюнхенский пивной зал Burgerbraukeller, где собрались члены местного мюнхенского правительства. Лидер ворвавшихся – в коричневой рубашке, с геометричными усами и револьвером в руке – встал на один из стульев, выстрелил в воздух и заявил, что он выступает против «еврейско-марксистского выводка», и призвал к «национальной революции». Он планировал заручиться поддержкой баварского правительства и, подражая Римскому маршу «чернорубашечников» Муссолини, начать со своими «коричневорубашечниками» марш на Берлин.
Проведя бессонную ночь внутри пивного зала, Адольф Гитлер и его сообщник, генерал Эрих Людендорф, – еще один из авторов «легенды об ударе кинжалом в спину», – встали во главе колонны из более чем тысячи последователей, многие из которых были серьезно вооружены. Они отправились от все того же пивного зала Burgerbraukeller, затянув Die Wacht am Rhein и Deutschland hoch in Ehren [6] . Однако им не удалось далеко уйти. Баварское правительство после жарких дебатов приняло решение не поддерживать переворот, в котором участвовал «пруссак Людендорф». На площади Одеонсплац, по которой должен был пройти марш, полиция установила артиллерийское орудие и несколько крупнокалиберных пулеметов. В 12:45 раздались первые выстрелы. Неизвестно, кто начал огонь, но вскоре со всех сторон полился дождь снарядов.
6
«Дозор на Рейне» и «Великая Германия» (нем.). – Прим. пер.
Погибли четверо полицейских, шестнадцать участников путча и официант одного из кафе, который, встревожившись, вышел на улицу поинтересоваться происходящим. Первым упал на землю дипломат Макс Эрвин фон Шойбнер-Рихтер, один из верных друзей Гитлера, которым тот несколькими месяцами позже посвятит свою книгу «Моя борьба». Остальными жертвами среди путчистов стали четыре лавочника, три работника банка, шляпник, официант, слесарь, студент, служащий, офицер кавалерии, провинциальный судья и инженер, – иными словами, представители всех слоев общества.
Еще одним путчистом был мельник. Звали его Ульрих Граф, он участвовал в основании НСНРП и был неразлучен с Гитлером. Во время стрельбы Граф бросился вперед, чтобы защитить своего лидера. В него попала пулеметная очередь, но ему удалось выжить и спасти жизнь своего предводителя, который при падении на землю сломал плечо. Призыв к «национальной революции», прозвучавший со стула в пивной, стал для Гитлера вторым. За неделю до этого он совершил первую попытку переворота, также в Мюнхене, перед несколькими сотнями последователей, которые бурно аплодировали ему под куполом цирка Кроне. Однако это событие почти не получило освещения в прессе.
Эта неспокойная осень способствовала укреплению молодой и все еще шаткой Веймарской республики, которая избавилась от инфляции и смогла подавить попытку государственного переворота. Следующий 1924 год также принес хорошие новости: комиссия по переоценке размеров репараций по итогам Первой мировой войны под руководством американца Чарлза Г. Дауэса пересмотрела суммы, которые должна была заплатить Германия, приведя их в соответствие с экономическими возможностями страны. Кроме того, было оговорено предоставление займов со стороны США и принят декрет об отводе французских и бельгийских войск из Рурской области, оккупированной за год до этого с целью потребовать от Германии более значительных компенсаций. План Дауэса стал самым настоящим благословением: он облегчил груз, который давил на страну, способствовал притоку инвестиций и освободил дорогу для экономического подъема.
В особенности благотворно план Дауэса подействовал на Берлин. Город, который в XVIII веке был не более чем «казармой, окруженной забором», начал усиленно развиваться и в конце концов превратился в один из самых современных мегаполисов в мире, легендарную «столицу скорости и технологий». В том же 1924 году были закончены работы по возведению аэропорта Темпельхоф, в метро стали ходить электропоезда, была проведена первая выставка радиоэлектроники, открылась обсерватория Эйнштейна для проведения экспериментов, доказывающих теорию относительности. Кроме того, появились новые станции метро, увеличилось количество трамвайных и автобусных маршрутов, были расширены многие улицы и установлены первые светофоры для регулировки дорожного движения, которое с каждым днем становилось все интенсивнее.