Чтение онлайн

После Гайдара мегафон «оседлали» прочие столпы ельциноидной «демократии» – Л. Пономарев, священник Якунин, следователь Гдлян. Призывал не проливать кровь ни тех, ни других нервический И.Смоктуновский. «Асфальтовый фермер» Ю.Черниченко, напротив, кровожадно блестя глазками, требовал «раздавить гадину». Улицу Горького перегораживали опереточные баррикады. Начиналось шумное бражничанье – это лавочники потчевали защитников своего «президента». Колбасу, водку, закусь иностранную хватали с жадностью и восторженным воем… Вдруг из-под самых стен Моссовета грянуло:

Это прибыл «на защиту Ельцина» рок-ансамбль. По углам площади, стараясь остаться незамеченными, темные личности раздавали оружие…

В Кремле, бывшей цитадели русских царей, бывший президент России был пьян. С утра впервые за 62 прожитых года его неотступно преследовала мысль: правильно ли он поступил. Пытаясь заглушить ее он, по привычке, выпил – сперва немного, затем еще и еще. Вспоминал детство, карьеру… Как у всех «главных», у Ельцина не было настоящих друзей – и некому было вырвать самозванца из медленного потока путанных, хмельных воспоминаний…

Школа… Там он – сын начальника областного управления строительства, выделялся среди ребят – в большинстве своем – худосочных «детей войны» из рабочих бараков на окраине города. Кампанию водил с такими же отпрысками местной номенклатуры – Зайделем, Иосселем, Школьником… Упитанный переросток, уверенный в своей безнаказанности, он всегда был заводилой, чтонибудь да придумывал. Вот… нехорошо, конечно, но об этом случае он всегда вспоминал с тайным удовольствием. Перед уроком немецкого вбили в стул учительницы патефонные иглы. Он сам лазил проверял, чтобы они только чуть-чуть торчали – не заметишь, но и не усидишь… Потом крик, слезы учительницы, безрезультатная попытка найти виновных. Великовозраслый Боря, вызывающе глядя в глаза директору – мол, на пушку не возьмешь, не в гестапо – как и другие «шутники», соврал – «не я!» Три дня потом ходил в героях…

Помутневший взгляд узурпатора скользнул по изуродованной правой руке, неловко державшей наполненный бокал. Это другая история… Он и его кампания враждовали с «быдлом» – детьми рабочих. Во время одной мальчишеской драки-разборки, складывавшейся не в пользу «белой кости», ошалев от бешенства, он бросил в тех украденную им накануне с военного склада боевую фанату. Взрывом убило Юрку Крайнева и Валюху Шанина, а ему оторвало пальцы… От суда спасли папины связи – дело представили как несчастный случай.

А год назад ему неожиданно напомнили об этом деле. Юрка Черняев. Ему тогда повезло – не задело. Заметку в газете опубликовал и назвал-то как: «Беспалый преступник». Писатель! Ельцин на мгновение представил тщедушного, забитого паренька из параллельного класса, в шоке уставившегося на изорванные осколками тела товарищей. Сейчас, наверное, уже на пенсии, живет, конечно, плохо… Эх, придавить бы клопа, чтоб не вонял, да руки не доходят! Опять, скажут, не по закону! Закон, закон… понимаешь ты!

И снова выпил.

Пошатываясь на тощих, ватных ногах он прошел в комнату отдыха и тяжело опустился в кресло. Работал телевизор, российский канал. Политики, артисты, нувориши и писатели – терзаясь от страха, чья в конце концов возьмет – все же спешили изъявить свою преданность «всенародно-избранному».

Узурпатор брезгливо поморщился: на экране засветилась холеная, в черных кудряшках физиономия Григория Явлинского:

«Президент должен проявить максимальную жесткость в подавлении…»

– Шта!? Чтоб тебе и дальше сладко жилось? Ишь как запел, оппозиционер <…>! <…> тебе, а не министерское кресло! Пудель <…>, понимаешь ты!

Ельцин сплюнул на ковер, опять налил и выпил залпом. А на экране, ломая в экстазе руки, гнул спину очередной «властитель дум».

Хрупкая, похожая на таксу женщина с засаленной прической и полными ужаса широко раскрытыми глазами едва не выскакивала из телевизора:

«Мне уже не хочется быть объективной. Я совершенно не хочу ругать своего Президента…

Вот смотрят на эти оскаленные, озверевшие морды и разделяют их гнев. И всегда были, есть и будут эти люди. Вся их жизнь и молодость прошла, и им кажется, что тогда было прекраснее. Тогда была колбаса…

Что же это за проклятая Конституция?.. А где наша армия?! Почему она нас не защищает от этой проклятой Конституции?! А мне еще говорят: легитимно, нелегитимно».

Ельцина начало клонить в сон. Он силился вспомнить эту женщину, но никак не мог. Наконец это удалось – ну, конечно, она из этого подхалима, жирный такой, кино снимает, как его, Рязанова – Лия Ахеджакова!

Последнее что он видел, погружаясь в мутное, тревожное забытье, были ее глаза, светившиеся вековой ненавистью «избранных» к «этой стране» и ее народу, осмелившемуся верить в свое особенное призвание и в очередной раз не желавшему по доброй воле лишить своих детей «колбасы» во имя создаваемого ими «нового мирового порядка».

Ельцин проснулся от того, что кто-то осторожно тряс его за плечо:

– Борис Николаевич! Борис Николаевич! Вставайте, пора. Военные с Черномырдиным ждут. Есть план!

Он с трудом разлепил веки. Перед ним стоял верный Коржаков, с сухими брюками и предусмотрительно наполненным бокалом.

Василий Белов ,

писатель

Московские демократы, на все лады клеймящие коммунистов, ничуть не протестовали, когда уже во времена перестройки устанавливалась грандиозная глыба на Октябрьской площади. Я видел, как ее везли по Москве. Ночью, с прожекторами. Земля содрогалась от неимоверной тяжести. Демократы не торопятся убирать эту тяжесть и сейчас, когда полностью захватили власть. Где логика?

Я думал об этом вечером, накануне запланированного и разрешенного властями Москвы митинга. Почему Лужков и Ерин, когда вся Москва уже давно скрипела зубами, с такой легкостью согласились на анпиловский митинг? Этот вопрос даже не возник в моей голове, не возник он и у большинства москвичей. И напрасно. Потому что этот митинг оказался частью общего стратегического плана по разгрому осажденного Съезда и последующему разгону всех Советов вообще.

Воскресенье 3 октября я опоздал на Октябрьскую площадь (честно говоря, проспал). Приехал в центр, на Пушкинскую, около часу дня. Пока заходил к знакомым, пока шел до Арбата (наблюдая, что происходит), прошло еще полчаса. В метро около военного министерства не пропускали. Решил идти к Октябрьской пешком, но из этого ничего вышло. Долго шел до действующей станции метро, хотел выйти на «Баррикадной», но поезд проскочил мимо нее. Я снова оказался на Пушкинской. Митинг к этому времени кончился.

Дальше у меня провал в памяти. Помню, что какимто образом я втянулся в спор, происходивший в поезде метро. Возбужденный, встревоженный человек, едва сдерживая гнев, энергично возражал какой-то демократической даме, ругавшей всех митингующих:

– Чего они кричат? Чего им надо?

– Вот попадете под омоновскую дубинку, тогда, может, и поймете, чего кричат.

По Садовому кольцу в сторону Дома Советов во всю ширину улицы шли и шли. Торопились с разноцветными, в том числе красными, флагами (некоторые бежали) возбужденные москвичи. На асфальте валялся милицейский щит, стояли чьи-то легковушки с разбитыми стеклами, грузовик с раскрытыми дверцами. Везде было полно народу и – странно! – вокруг ни одного милиционера, ни одного омоновца. Ведь еще утром они гроздьями стояли на всех прилегающих к Дому Советов улицах. Куда так дружно исчезли?

У мэрии (как чуждо для русского слуха это слово, звучащее почти одинаково с дорогим для каждого православного именем), у мэрии я оторвался от опекуна, смешался с толпой. Кругом ликовали, везде валялись какие-то бывшие заграждения, под ногами хрустело стекло разбитых окон. Я проскочил сквозь оцепление Руцкого, забежал по ступеням на площадку перед входом в мэрию (почему-то хотелось узнать, что происходит внутри.) Военный с автоматом выскочил на площадку:

– Назад! Назад! – кричал он.

Я покинул площадку, направился к тройным оцеплениям Дома Советов. Осада была снята. В проходы между витками колючей проволоки шли и бежали люди. Я перелез через баррикадный завал. Еще горели кое-где ночные костры защитников, но сами защитники уже смешались с толпой, казалось, что уже никто не охранял подступы к Дому Советов…

Я прошел к восьмому подъезду, протолкался к дверям, где стоял пост. Меня знали тут по предыдущим визитам и пропустили.

Что происходило внутри? Ликовали, кажется, все, даже подосланные провокаторы. Одни иностранные корреспонденты и телевизионщики не выражали восторга. Все поздравляли друг друга. Я прошел на балкон, нахально уселся в ложе для гостей и газетчиков. Чья-то телекамера усиленно снимала мою персону. Поздоровался с Умалатовой, сидевшей сзади, начал разглядывать депутатские ряды внизу. Ярко горели люстры, участники съезда поспешно собирались на заседание. Вот в середине зала показался бледный до желтизны Руслан Хасбулатов, улыбаясь и отвечая на поздравления он продвигался к президиуму, какая-то дама поздравила его поцелуем. Он прошел в президиум, сказал короткую речь, сообщил, что мэрия взята, Останкино тоже, на очереди Кремль. В ответ радостные аплодисменты и крики «Ура»…

Я сказал одному из знакомых: «Не говори гоп, покуда не перепрыгнешь…». И вышел из зала. В буфетах уже продавали горячий чай. (В первые дни осады, когда электричества не было, пили какой-то холодный ягодный напиток.) я решил остаться тут до утра. Так Останкино взято? Но прошел час, и кто-то, кажется, Володя Бондаренко, сказал, что в Останкине идет бой. Я вышел через 8-й подъезд, довольно бесцеремонно отделался от сопровождавших меня знакомых, прошел через толпу и через проходы среди баррикад,

Ни одного милиционера, ни одного омоновца! Вход в метро свободен. Я уехал на ВДНХ. У телестудии действительно шел «бой», о котором надо сказать отдельно.

…Сейчас же я вспомнил вдруг эпизод из жизни полководца А.В. Суворова. Однажды, когда под напором (кажется, турецких) войск русские дрогнули и побежали, Александр Васильевич тоже пришпорил кобылу. Он поспешно скакал с поля боя вместе со всеми, молча сперва, а потом давай кричать:

– Заманивай их, братцы! Заманивай!

«Братцы» понемногу очухались, «заманили». Потом развернулись на 180 градусов и ударили. Да так, что от противника мало чего и сталось.

Конечно, Ерин-министр на Суворова не тянет. Но Хасбулатов с Руцким, опьяненные взятием почти не охраняемой мэрии, оказались очень похожими на тех турок.

Гениальными, впрочем, как и всегда, оказались СМИ. Они срочно, видимо, еще до кровавого понедельника создали несколько запасных и рабочих мифов. Например, очень пригодился миф о полной растерянности в окружении Б.Н. Ельцина 3–4 октября. Корреспондент Сергей Пархоменко специально для этого всю ночь проторчал в Кремле. Мифу о планируемых боевых вылазках из Дома Советов, конечно, никто из серьезных людей не верил. Но это и не важно. Главное, чтобы врать, врать и не останавливаться. А миф о русском фашизме? Тьфу, прости меня, Господи… Ведь баркашовцев в свое время для того и узаконили, и собрали в кучу, для того и нашили им черных мундиров, чтобы Козырев и Гайдар, ни слова не говоря о бейтаровцах, на весь мир вопили о русском фашизме. «Заманивай их!», «заманивай!». И вот единственный сын космонавта Егорова сражен омоновской пулей (А. Вураки ). Это под жуткой иглой Останкинской башни! Нет, не фашисты хотели взять Останкино, а обычные московские юноши, которым надоела вселенская ложь этих самых СМИ, надоело то, что синявские называют Россию собакой, что Войнович в каждом русском солдате видит Чонкина.

Да мало ли чего надоело. Ведь вся Россия, как говорится, на игле. На Останкинской…

«Русский рубеж», № 1(20), декабрь 1993 г.

Владимир Крупин ,

писатель

Потом, назавтра, я сходил к тому месту, где стоял в день обстрела, около трансформаторной будки. Уже мальчишки искали гильзы, уже туристы покупали их за валюту, уже мир, ближний и дальний, насмотрелся на братоубийство в прямом эфире.

Помню отчетливо, что иногда, когда пули сухо и звонко обозначались вблизи или чиркали по асфальту, охватывало чувство: «А! и пусть убьют! так и надо! чем я лучше любого из тех кого убивают?» Разве дело в Руцком, Ельцине?

Дело же в России. Как ей жить, куда ее тащат, на какое всемирное позорище, какие упыри и вурдалаки присосались к ее артериям, за что нам такое издевательство? Когда это было, чтобы желтый телец правил бал в России, чтобы ползали на брюхе перед заезжей валютой и называли это вхождением в мировой рынок? Чтобы все застарелое барахло, всю питьевую и продовольственную залежь валили к нам, как в дыру, а?! Доллар только на сутки испугался и отполз немного, а вскоре опять воспрянул.

… Били прямой наводкой страшными снарядами, визжали пули, толпа стояла. Нет, не все, как две бабенки недалеко от моста, радовались попаданиям, в основном молчали. Полковник, стоявший рядом, стал говорить, что если бы пойти все к танкам, то танки бы не стали стрелять, что можно плащом закрыть смотровые щели. «Идемте!» – сказал я. Полковник отказался – он в форме, неудобно. И только подвыпивший парень все ходил за мной и все говорил: «Батяня, пошли на танки!». Только он.

Демократы любят Карамзина за его ответ на вопрос: «Что делают в России? – «Воруют». А что же сейчас делают в России? – Трусят. Начиная с меня.

Но после драки кулаками не машут. А если б до драки не махали, то и драки бы не было. Паки и паки повторим, что главная вина в случившемся – на демократической интеллигенции. Ведь даже воевавшие писатели Анашкин, Баклажкин, Офигенов и примкнувший к ним сибиряк-самородок требовали и требуют жестокости. До каких низин преисподней надо было опуститься, чтобы назвать (да кого угодно!) «тупыми негодяями, которые понимают только силу?»

Махали кулаками, скандировали: «Со-вет-ский-союз»! Какой там союз – Россия, только Россия. И это совершенно идиотское шаманство с преклонением красных знамен у Мавзолея, не дикость ли? Конечно, жалко людей, у которых ничего в жизни и не осталось, кроме Ильича, но Россия – не Ленин. Знамена того Октября обагрены кровью, отяжелели от нее, тлетворный запах гниения идет от них – как можно идти под ними?

Но вообще-то все эти крики о знаменах (триколор – это власовское знамя, внушали «Секунды», толпа часами требовала убрать матрас – так прозвали трехцветные полосы; другие спорили о других знаменах, вот и время шло), эти умело направляемые выбросы энергии на защиту природы, памятников старины (сколько же жизней в прямом смысле положено в борьбе против поворота северных рек и тому подобное) – где те крики о доме Фамусова и где тот дом? Очень, очень радостно бесам такое использование творческой энергии. Зачем бесам природа, памятники и культуры, старины – смешно! Бесам нужны власть и деньги – все. Они этого блистательно добились и никуда от нас не собираются. А сколько с того же балкона Дома Советов кричали о самолетах, которые стоят на аэродроме в готовности и ждут, что на них демократы улетят из России?

Не улетели. Не улетят.

А еще на следующее утро разбирали баррикады, уже старуха тряпкой, сделанной из сарафана, промывала стекло рекламы американских сигарет, уже уходили хмурые войска, видя кукиши сограждан, уже вновь сияли витрины колониальных товаров, уже герои-победители начинали разборки, кто больше заслужил почестей, уже хохмач Хаханов, выступавший в баррикадную ночь с балкона Моссовета и в этом состоянии на балконе повторивший Ленина, отбыл в свою запасную страну, все поехало своим путем-дорогой, солнце сияло, и будто ничего не случилось. И вот это было и есть самое страшное – будто ничего не произошло. Произошла национальная трагедия, космический сдвиг, нельзя же теперь делать вид, что ничего не было.

Да что там космический – с каждым произошло. Я занимался психиатрией, там много примеров, как крохотное событие навсегда калечит психику. Солдату, ударившему старика, видевшему его хотя бы долю секунды, этот старик будет являться во сне и наяву, и сопьется солдат. Офицер, отдававший приказы теснить и бить людей, сойдет с ума. Омоновец, пьяный и в маске, получавший за владение щитом и дубинкой валюту, – конченый человек, не будет у него семьи, а если будет, не будет в ней счастья. Могилы зарастут крапивой у тех, кто бил братьев и стрелял в братьев. Только блохастые собаки будут грызть кость, отобранную у вороны, на их могилах…

И если бы даже события остановились перед убийствами, то все равно было бы страшно за Россию «Убитых нет», – бодро докладывали журналисты, говоря о событиях у Дома Советов до октябрьских дней. Но как не было? А убитые души, сердца, надежды? А вера в то, что армия защитит народ? Армия так защитила, что долго не отмоется во мнении народном. Не дивно ли – обгаженная демократами, пошла их защищать.

Нам не на кого ставить, не из кого выбирать. Россия заслужила то правительство, которое имеет, и нечего рыпаться. Долгие, долгие годы познания и прозрения впереди. Но если мы и сейчас ничего не поняли – нам конец.