Чтение онлайн

– Ну что – много прочёл?

– Неа, – помотал я головой.

– А что так?

– Если я начну интересоваться тем, что пишут идиоты, у меня не останется времени на мысли умных людей.13

– Жаль. А то я вот тоже зашла книжонку полистать. На ночь.

– Романчик с неприличным названьем?14

Эта ассоциация мне показалась смешной, и Харатьян увидела в ней знак для несдержанных действий.

– Мой неприличный романчик – это ты, Самородский, – сказала она, и провокация искрой пробежала по её зачернённым ресницам.

Я приоткрыл было рот для внеочередной сальности, на которые так горазд, но в самый последний момент вспомнил, что нахожусь на пути к исправлению.

– Забудь, обо мне, уважаемый читатель, – уныло буркнул я, – из меня все страницы теперь вырваны.

– А я, может быть, юный книголюб! – намекнула она. – Я проглажу тебя горячим утюжком и вклею на места все твои недостающие листочки.

Тут она взяла меня за руку, вывела под свет уличного фонаря и, преломлённая в талии, выставила передо мной своё аппетитное бесстыдство, как бы вопрошая:

– Ну, что скажешь?

– Ты, как масленичные посиделки.

– В смысле?

– Столько же теста, жареного на масле.

– Ты что, Самородский – дурак?

Её реснички задрожали, подбородочек затрясся, каблучки начали оступаться и проваливаться в щели брусчатки. Ну, что мне оставалось делать? К тому же она была так красива…

– Я у тебя первый, конечно? – подмигнул я, когда мы снова вышли под свет московских фонарей.

– Ну, – чирикнула она, намотав бронзовый локон на указательный пальчик, – если не считать предыдущих, то – первый.

Она закусила губку, словно призналась, что ей было со мной хорошо, порхнула ресницами и сгинула в тумане предрассветного утра.

Я же остался стоять на китай-городском пустыре, растворяясь в ультрамариновых парах своего сексуального экспромта. Повернулся лицом к витрине, где, как в зеркале, без всякой лести отразилась моя изломанная беспутством фигура, и подумал: "Наверно, она так передо мной извинилась. За весь тот священный позор, которому прилюдно меня много раз подвергала. А я, стало быть, её извинил. И что ж теперь? Друзья?.."

Надо проникнуть к ней в гримёрную в чёрном плаще и выяснить этот вопрос.

Семейный триллер. Продолжение

"Ах, как Она была соблазнительна в отблеске этих свечей! Тени от ресниц ложились на щёчки глубоко и ровно, глаза укрупнились и потемнели и стали похожи на две океанские впадины с несметными сокровищами затонувших кораблей в их недрах. Малейшее движение было преисполнено кошачьей грации и изящества. Бретелька то и дело соскакивала с её хрупкого плеча, а в глазах и на губах играла роковая томность, уверенно сочетаясь с вороватой застенчивостью.

Он потянул носом и выдавил из себя:

– Ты прекрасно…

Она подалась к нему, чтобы лучше расслышать, и Он, словно испугавшись ответственности за то, что собирался сказать, закончил:

– Готовишь.

– Спасибо, любимый, – откинулась она обратно, – это всё для тебя. Разреши, я за тобой поухаживаю.

Она распределила по тарелкам самые красивые куски, а Он налил в бокалы вино и ласково в пространство произнёс:

– За тебя.

– За нас, – подхватила Она, протягивая бокал для соприкосновенья. Он сделал вид, что не заметил этого движения и выпил свою порцию без промедления, залпом.

– Я люблю тебя, – проговорила Она и в свою очередь опустошила бокал.

– Я тоже, – отозвался Он, не уточнив, однако, кого именно.

С первой же вилки Он признался:

– Очень вкусно. И необычно. Почему ты раньше никогда так меня не кормила?

– Раньше ты не давал мне для этого повода, – попыталась пошутить Она. Шутка показалась несмешной. Во всяком случае Он над ней не посмеялся. И даже бровью не повёл, будто не понял, о чём речь.

Спустя полтарелки и два бокала волнение испарилось, уступив место самоуверенной расслабленности. Отрывочные фразы преобразовались в добрую беседу, не отвлекавшуюся более на тосты. Прошло ещё немного времени, и из собеседника Он превратился в пассивного слушателя. Она всё лепетала и лепетала что-то про любовь, про радости семейного бытия, когда у супругов всё хорошо, а Он её не слушал. Он смотрел на волосы, лицо, плечи, руки, пальцы, заглядывал в декольте и любовался, потягивая вино. Вскоре её черты поплыли. Он всматривался в них, напрягая уставшие глаза, и от напряжения потерял связь с реальностью – он увидел в них Бонни…"

14 апреля, понедельник

Прекрасным апрельским днём старые друзья-приятели наконец-то высвободились из пут городской холостяцкой жизни и собрались вместе. Четвертью века проверенную компанию составили нордический красавец и циник журналист Толоконников, южнославянский "томагавк войны" Максим, пухленький сибирский боровичок Андрейка и я, ведущий эти неказистые строки.

Очередной провал Андрейкой кандидатского минимума, ясное дело, не мог не послужить поводом для мальчишника, хотя друг друга мы убедили, что собрались просто посмотреть футбол. И пообщаться.

Спустя минут тридцать, Максим предложил:

– Может, поговорим? Чего молчим-то?

"Спартак" играл вяло, и пиво быстро кончилось. Мучаясь, как изжогой, игрой любимой команды, мы переглянулись.

– О чём? – зевнул Серёга во всю пасть "акулы пера".

– Ну понятное дело, что не о вашем "Спартаке", – хмыкнул Максим, отдавший свою честь офицерского сына аббревиатуре "ЦСКА", давно утратившей армейские значение и смысл.

– А о чём тогда?

– Ну, хотя бы о футболе.

– Это ты опять Марадону, что ли, имеешь в виду? Довольно, я уже и так татуху "d10s"15 набил под влиянием твоих пламенных речей. Мы все уже признали его лучшим футболистом в истории, успокойся – ляг.

– Кстати об истории, – выступил я, подгоняя в бокале язычком остатки пивной пены. – Граждане с чувством мировой ответственности здесь присутствуют?

– Тамбовский волк тебе гражданин, – икнул Серёга.

– А что, Самородскай, – заинтересовался Андрейка, – есть сомнения?

С недавних пор теле– и радионовости, как рот Мальчиша-Плохиша16, заполнились настоящей сладостью медийщиков, которая не то чтобы сильно меня волновала, но дискуссию обещала интересную.