Чтение онлайн

Завёл дневник – и брызжу теперь "кусками мяса", что не остановить. Основы нервной системы расшатаны до предела, и солью сыплются на ранки даже, казалось бы, такие мелкие дрязги, как давка в метро. Пихаясь и пинаясь, затаптывая того, кто сбоку, подминая того, кто впереди, мастера изворотливости и напора каждое утро расчищают себе дорожку к пенсии. Прут плотною толпой и никого не замечают. Включая меня в чёрных, замшевых ботинках.

Только отчистил ботиночки, как наступили опять. А потом ещё раз. Да ё-моё, сколько же ж можно! Стою и почти физически ощущаю, какими грязными они – замшевые, чёрные, по двести долларов за пару – там стали. Рыдаю, можно сказать, смотрю с намёком и жду "извините". Но нет "извините", как нет "пожалуйста" или хотя бы "юноша, подвиньтесь". Разменяли на "ты здесь не один" и успокоились, как будто ни в чём не бывало. Эх, перешибить бы вас лопатой да размесить бы кулаками ваши самодовольные хари!

Люди злы, когда они несчастливы. Голодный может быть заботливым, больной – верующим в чудо. Бедный может быть щедрым, завистливый – великодушным. Беспокойный может быть терпеливым, а обиженный – милосердным. Несчастливый же бывает только злым, потому что несчастье приносят страдания, в которых, как правило, некого винить. И каждая минута проходит в аду. Каждая минута мучает его за то, что он не совершил – что всё не так, что жизнь идёт каким-то не своим чередом, что зимой слишком холодно, а летом слишком жарко. Что нет той верной и надёжной цели, к которой бы ты двигался, как к собственной звезде на небосклоне – одной из мириад таких же, но одновременно единственной и для тебя неповторимой. И невыносимо злят все те, у кого она есть. Их самодовольные улыбки, их умиротворённость, которая, как плевок, в твою мятежную, против всего бунтующую душу. И ужасно бесит их простота, раздражает спокойствие их голосов и скромность блеска во взгляде. И ни вкусная еда не помогает, ни новая машина, ни шмотками набитый шкаф, ни золотое напыление свежего загара – ничего, пока они так тебе улыбаются и так на тебя смотрят. И ведь они, мерзавцы, смотрят только на тебя! На тебя на одного, как будто издеваются нарочно! Перешибить бы их физиономии лопатой, размесить бы кулаками, чтоб не смотрели и не улыбались!

Люди злые, потому что они несчастливы. И это утверждение работает только в одну сторону.

Последнее я домысливал уже в КПЗ, куда я приехал почти в том же вагоне, где чистил ботинки о задницы тех, кто мне их загваздал.

Семейный триллер. Продолжение

"Следующие два дня не были чем-то примечательны. По утрам Они вставали, сонливо потягивались, приветствовались на выходе из ванной, завтракали кто чем и отправлялись на работу, привычно пожелав друг другу удачного дня. Вечерами же, встречаясь дома для убийства времени в ложной брачной сцепке, Они чудился в воздухе какой-то плохо уловимый гул. Это гудело напряжение их нервов. Стоило прислушаться к этому звуку, как он начинал звенеть, словно тревога, подавляя музыку их взаимопонимания, которая хотя и слабо, но ещё поигрывала в спальне.

Раньше, когда колодец семейного счастья казался неиссякаемым, а чистота и крепость чувств были сродни бриллиантовым, каждый вечер и все выходные Они спешили провести только вместе. Тогда ещё были горячи воспоминания о безрассудных приключениях до свадьбы: как Они убегали в осенний лес, чтоб заблудиться там и уставшими, но счастливыми найти обратную дорогу только под утро; как однажды Он нагрянул к ней среди ночи и повёл гулять по крышам и смотреть на звёзды, отсчитывая каждую из них поцелуем; как Они, перехитрив охрану музея Императорского дворца, остались там ночью одни и в огромной зале танцевали вальс, пока Их, забывших об осторожности, не обнаружили и не заперли в одном кабинете с прокурором; как Он часами сидел у изголовья её кровати, когда Она болела, и читал ей сказки Андерсена, пока голос не осипнет, а книжка не вывалится из рук; как Она тогда вся светилась от жара и любви и, когда Он засыпал, тихо, чтоб его не разбудить, плакала от счастья; как… Да мало ли было всего!

Тогда Они смотрели друг другу в глаза и не могли насмотреться. Дышали друг другом и не могли надышаться. Желание одного тут же поддерживалось желанием второго. Встречи за ужином из омлета с колбасой по своей теплоте походили на предложение руки и сердца. Уже позже, когда Они расписались, времени на романтику стало почему-то не хватать, но даже тогда Он поддерживал её огонёк, каждый вечер возвращаясь с букетом и читая ей свои простые, но такие милые стихи. Она же смотрела на него полными слёз благодарности глазами, а в голове носилось: "Силы Небесные, спасибо!.."

9 марта

Что может принести год, начавшийся с гибели лучшего друга? Как там у них говорится: "Что ни делается – всё к лучшему"? Даже представить боюсь, к чему такому "лучшему" это может меня привести. К депрессии? Самоизоляции? Снобизму? Чувствую себя лягушачьей тушкой на ужине француза. Обнажённой и разделанной настолько, что самое щадящее дуновенье пробегает болью по голой кости. Что это? Критический возраст? Очередной этап подведения итогов прожитого или просто дурное настроение оттого, что я сам такой дурной?

Сегодня на работе понял, что должностные обязанности забросил совершенно. От слова "совсем". А, потеряв Женьку, только тем и занимаюсь, что подыскиваю ему замену. И нельзя сказать, чтобы я поставил себе такую задачу – найти себе нового Человека, нет. Это как-то само получается – оставшись на зыбкой почве одиночества, непроизвольно ищешь, к кому бы прислониться.

Впрочем, поиски всё равно не дают никаких результатов, кроме истощения. Устаю сильнее, чем после ночной разгрузки вагонов худыми руками студента. Человека в мегаполисе найти оказалось трудней, чем точку "G" в стоге сена. Но почему? Что с нами не так? Я – что, настолько невыполнимые требования предъявляю? По-моему, я жду увидеть самые элементарные вещи: чтоб Человек хоть радоваться чему-то умел, а не был бы похож на робота без батарейки, тупого, с синдромом приобретённого скудоумия в обесцвеченных глазах. Искусственного и безынициативного, перемещающегося, как холестериновая частичка, которую кровь сама несёт по сосудам. Такие для меня, что пугало для птиц: вроде и поза есть, и руки расставлены широко, и выражение лица таинственно сокрыто под соломенной шляпой, но в движение способно прийти, только когда ветер задует. Да и не тот ветер, что ветерок-безобразник, а тот, который ураган, который разметёт в клочья ветошь их голов, повалит и шарахнет оземь, вырвав подчистую их гнилое корневище.

При этом они умудряются цепляться за жизнь с упорством вирусных инфекций. Создают семьи и бледные, скучные, обречённые на безмолвное затухание в беспощадных бытовых страстишках выращивают потомство под светом телевизионного экрана и в парнике стоптанных домашних тапок.

А я – нет. Я хочу эмоций. Чувств-с желаю я! Я не хочу покоя лежачего камня, я хочу восходов–закатов, чтобы цветы в душе распускались, чтоб ветер срывал и разносил их семена по полянам!

Это много? По мне, так минимальный набор. Я же не о мечте какой-нибудь из розовых снов гимназистки толкую, а о реальных вещах: о простой и понятной задаче, для которой нас вынашивали мамы – быть счастливыми. Но с момента рождения до периода стоптанных тапок с нами, видимо, слишком много всего происходит, отчего мы успеваем забыть, как это делать, а удачные примеры других нас только раздражают.

Почему? Ведь жить уметь – это же так просто! У того же итальянца может не хватать на моцареллу, но bello, benissimo и grazie5 у него всегда в избытке и остаётся не только на себя, но и на соседа, и даже на хмурого, русского туриста. Он полон интереса к простым удовольствиям, растворённым в воздухе, как аромат балконных цветов. Датчане ещё лучше радуются жизни, хотя солнца у них даже меньше, чем у нас, а день короче полезного отрезка между рекламными паузами на телеканале. Для этого ими придумано несколько нехитрых правил, позволяющих создавать атмосферу дружелюбия, тепла и покоя.

Мы же ходим с печатью прожитых неудач на лице и в лучшем случае огрызаемся в спину прохожему, если тот нам покажется сильным, и презрительно фыркаем ему в глаза, если заметим в них слабость.

Мы привыкли быть самыми большими и важными, и мы ненавидим оставшуюся мелочь за то, что она уже в целых восемь раз крупнее нашей "великой и необъятной". Мы целую вечность сидим на своём Полярном кругу и целую вечность гавкаем на мир, который подвижен, который меняется, как жизнь, и проходит мимо. Мы как будто мстим всем "им" за то, что нам тянуться до их благополучия, как до "того света", и, однажды дотянувшись, мы на долгую память аборигенам оставляем широкую, от души, по-русски, как мочой на снегу, выведенную имперскими вензелями роспись в своём невежестве.

Мы ненавидим "их" за то, что это мы выиграли войну, но победа осталась за ними. За то, что у них есть свобода изъявления воли, а у нас – право голосовать за вождя. За то, что они мылом моют улицы, а мы – намазываем мылом верёвки. За то, что испанец с гитарой в руках, грек с веткой оливы, англичанин с тростью или ирландец с ножницами для стрижки овец так и зыркают, подлюки, как бы напасть на нас, духовных, и захватить, чтоб отнять последнюю тельняшку.

Мы ненавидим себя за то, что у нас остался всего лишь один повод для гордости – 9 мая. За то, что даже с помощью первой космической ракеты мы так и не смоги перелезть с телег в безопасные автомобили, что так и не переобули кирзу на удобную обувь, что так и не сменили рупор на технику чистого воспроизведения звука. За то, что самым надёжным и качественным жильём в Москве до сих пор считаются дома, возведённые пленными немцами, а мы ничего путного своими руками делать так и не научились, кроме того, как махать киркой на лагерных рудниках да перегонять нефть в самогонку.