Чтение онлайн

Хранящиеся в российских архивах документы, а также рассказы непосредственных участников событий — солдат и офицеров трех фронтов, действовавших на территории Германии (исключая Восточную Пруссию), свидетельствуют о том, что немцы были охвачены страхом перед ожидаемым возмездием со стороны советских солдат за содеянные фашистами преступления на территории Советского Союза. Но вместе с тем капитуляцию своей страны немцы восприняли, естественно с чувством облегчения: кончилась война и вместе с ней бесчисленные житейские невзгоды. Но стоило ли этому событию радоваться или считать его национальной трагедией — при ответе на этот вопрос мнение разных слоев немецкого населения было далеко не однозначным.

Потребовались большие усилия антифашистов и других честных немцев, а также усилия оккупационных властей, чтобы убедить немцев в том, что 8 мая 1945 года для Германии наступил исторический поворот и что немцам предоставлен исторический шанс навсегда отказаться от милитаризма и войны и решительно встать на путь мира и демократии. Эти идеи в первый послевоенный период с трудом проникали в сознание широких кругов населения. Слишком тяжким был груз нацистской идеологии, расизма и милитаризма.

После демобилизации большой части солдат и офицеров действовавших на территории Германии войск здесь остались оккупационные войска и сотрудники советских оккупационных органов управления. Это была такая категория советских людей, которая была призвана сыграть важную роль в осуществлении советской политики в Германии и налаживании нормальных отношений между вчера еще враждебными друг другу народами. Немцы увидели в лице советских людей, служивших или работавших в Германии, не озлобленных за совершенные на их родине злодеяния поработителей, а освободителей от фашистского ига, искренне желающих помочь немцам встать на путь демократического развития. Негативные явления противоречили официальному политическому курсу Советского Союза. В Красной Армии не было и не могло быть таких офицеров, как немецкий фельдмаршал Рейхенау и другие генералы, призывавшие солдат вермахта видеть в славянах людей второго сорта, беспощадно уничтожать их исторические и культурные памятники. Это признавали многие немцы. Так бывший до 1948 года министром юстиции Тюрингии Г. Кюльц писал, что линия советских оккупационных властей, особенно учитывая поведение немецких солдат и офицеров в России, «в поразительно малой степени определялась чувствами мести и возмездия» и что основу ее составляло установление разумных отношений с немецким населением. [362] .

Если представление о советском солдате, который в освобожденных странах, в том числе и в Германии уже своим присутствием выполнял функции дипломата, можно считать образным выражением, то те, кто оставался в составе ГСВГ, а тем более сотрудники СВАГ, являлись по истине настоящими дипломатами. И если к проступкам, которые совершали только что вышедшие из боя солдаты местное население относилось в какой-то мере с пониманием и списывало их на счет специфики войны, то к поведению сотрудников СВАГ отношение немцев было особым.

Руководство СВАГ и Группы советских войск теоретически понимало, какой положительный эффект могут иметь личные контакты офицеров с немецким населением. Однако на практике, по существу, препятствовало их установлению из соображений «сохранения государственных и военных тайн». Однако главным соображением было сохранение идеологической «чистоты» советского человека. 19 мая 1945 года член военного совета 1-го БФ генерал К.Ф. Телегин в докладе Г.М. Маленкову отмечал следующее: «В настоящий момент, в связи с переходом войск фронта на мирное положение, наибольшую опасность представляет общение военнослужащих с немецким населением. В мирных условиях это общение будет значительно шире, чем во время войны. Есть опасность, что наши люди будут сживаться с немцами, что в этой обстановке у военнослужащих может выветриться чувство ненависти к немецким поработителям». [363]

Лишь отдельные офицеры местных комендатур и системы органов информации пользовались возможностью более или менее широкого общения с немцами. Они, владевшие немецким языком и знавшие общую обстановку в стране, быстрее всех преодолевали тот «психологический барьер», который существовал у советских людей в первый период оккупации.

Это, разумеется, не значило, что не было исключений из правила. Так, вспоминает начальник управления информации СВАГ С. Тюльпанов, один майор, сотрудник комендатуры, вся семья которого погибла в годы оккупации, пожелал, чтобы его быстрее откомандировали из Германии для прохождения службы на родине. Он объяснил, что его отец и брат погибли на фронте. «Это я еще мог перенести, ибо война есть война. Но фашисты хладнокровно убивали стариков и детей. Этого я не могу забыть и не могу фашистам простить».

Был и такой случай. Офицер комендатуры просил перевести его в строевые войска и обосновывал свое решение следующим образом: «Я прошел всю Восточную Пруссию и дошел до Берлина и повсюду видел полные закрома зерна, стада упитанных коров, лошадей и других животных, красивые кирпичные дома в деревнях. Что же этим немцам нужно было у нас? Мое родное село под Витебском полностью сожжено, а я должен здесь помогать немцам восстанавливать их хозяйство и проводить разъяснительную работу. Я не в состоянии это делать». [364] Конечно, в соответствии с требованиями воинских уставов такие офицеры должны были быть подвергнуты наказанию. Нередко так и было, но в большинстве случаев командование понимало их психологический настрой.

Чтобы предостеречь военнослужащих от соблазна получать от местных властей и частных лиц различные подношения и улучшить их материальное положение, еще в ноябре 1944 года постановлением ГКО № 6886 было решено, что на территории Германии оклады для личного состава Действующей армии устанавливаются в двойном размере. Выплата рейхсмарок или военных марок производилась в соотношении: 50 копеек за одну рейхсмарку (военную марку). Советскую валюту выдавать запрещалось. Это решение продолжало действовать и некоторое время спустя после войны.

В немецких руководящих кругах вызывал недовольство тот факт, что денежные оклады советских офицеров в сравнении с окладами немцев были непомерно высоки. Так, технический состав и переводчики органов СВАГ получали по 500–600 рублей, младшие офицеры получали по 800–900 рублей, а руководящий состав по 1000–1200 рублей. Президент же немецкого земельного управления в 1945 году получал меньше советского старшины. [365]

В Германии советский офицер мог за свое месячное жалование купить автомашину. Но по неписанным советским законам владение автомашиной являлось буржуазной роскошью. Поэтому все собственные автомашины в первые месяцы после войны должны были быть сданы в войсковые автобазы. Но с конца 1945 года офицеры имели право приобрести мотоцикл. С мая 1946 года автомашину могли приобрести только полковники и старшие по званию офицеры. Не разрешалось также военным носить гражданскую одежду. Чтобы сделать исключение для офицеров некоторых органов, потребовалось специальное разрешение маршала Г.К. Жукова.

Всем советским военнослужащим было строжайше запрещено иметь какие-либо внеслужебные контакты с немцами. Этот запрет был дополнительно подтвержден в конце 1946 года, затем усилен в следующем году, а в 1948-м, когда в Советском Союзе происходила оголтелая кампания против инакомыслия, особым приказом маршала Соколовского от 16 апреля он был еще более ужесточен. Советским гражданам запрещалось посещать немецкие рестораны, ночные клубы и театры. Но одновременно работникам СВАГ в 1947 году было предложено регулярно изучать немецкий язык. Непонятно только, зачем это нужно было, если контакты с населением запрещались.

В начале 1947 года Берлин посетил сам глава госбезопасности СССР Л.П. Берия.

Очевидно, возникла необходимость принятия новых мер по «политической стабилизации» советской зоны оккупации и усилению бдительности среди советских граждан. Именно об этом шла речь на встрече Берии с маршалом Соколовским и генералом Серовым. Итоги этих переговоров вскоре были налицо. Началась массовая чистка среди сотрудников СВАГ. Значительная часть фронтовиков, работавших в Германии с июня 1945 года, была отправлена на родину. Как справедливо писал перешедший на Запад советский майор Г. Климов, «любого советского человека, собственными глазами видевшего Европу, можно было считать потерянным для советского государства гражданином». Поэтому неудивительно, что советское руководство стремилось не допускать длительного пребывания своих граждан за границей, и состав сотрудников СВАГ поэтому менялся весьма часто. Эта «замена» производилась в возмутительно грубой форме применительно ко всем — от лейтенанта до генерала. Тем, кто после года-двух пребывания в Германии оказывался в отпуске на территории СССР, как правило, возвращаться назад запрещали. Даже если там остались члены их семьи, имущество или нерешенные вопросы.