Чтение онлайн

Именно этот первый отъезд Петра на Плещеево озеро и отметил генерал Гордон в своем дневнике.

В Переславле его стали спешно обучать и русскому языку, который он совершенно не знал, и русской грамоте, и русской истории, и всему тому, что знал и умел подлинный Петр. Для этих целей был вызван голландец Франц Тиммерман, присутствие которого в Переславле весной 1692 года отмечено в исторических документах.

В конце 1691 г. для Петра были затребованы церковные уставы (чины). Многие историки видят в этом начало «всешутейшего и всепьянейшего собора»: Петр якобы изучал эти чины и на основе их писал пародийные и непристойные уставы для своей «сумасброднейшей» компании. Но, скорее всего, это не так. Чины были затребованы для обучения протестанта Яана основам православной веры и церковным ритуалам. Его учили правильно креститься, молиться, класть поклоны, исповедоваться и многому другому, что знал русский православный человек того времени. И лишь впоследствии, когда двойник несколько освоился со своим новым положением, на основе этих чинов могла возникнуть грубая и грязная пародия, вполне отвечающая его вкусам. В это время все протестантские страны Европы развлекались подобными пародиями, в которых так же зло и так же непристойно высмеивались папа и ритуалы католической церкви. Иезуиты доносили из Москвы в 1698 году, что Франц Лефорт был одним из тех людей, которые с особой антипатией относились к католицизму: «Невозможно описать, каким врагом папы и иезуитов был этот Лефорт. Величайшее наслаждение доставляла ему небольшая книжечка с эпиграммами на папу и иезуитов, которую он обыкновенно читал и перечитывал».

Не выбивалась из этого ряда противников католической церкви и Голландия, где Яан и усвоил это неприязненное и даже глумливое отношение к ортодоксальным христианским конфессиям, которые отрицали реформацию и которые сохранили внутри себя, в отличие от протестантов, высшую иерархическую власть. Несомненно, что из этого отрицательного отношения Яана и его окружения к ортодоксальной церкви и родился «всешутейший и всепьянейший собор».

Можно предположить, что ученические тетради Петра — безграмотные и написанные непривычной к перу рукой, и которые относят к его детским годам, — на самом деле принадлежат Яану. Он осваивал в Переславле — хотя и плохо — под руководством Франца Тиммермана арифметику, геометрию, фортификацию, определение высоты солнца по секстанту, правила пользования артиллерийскими таблицами и, как кажется, латинский язык.

Этот перечень предметов наталкивает на мысль, что они составляли часть учебной программы Петра Алексеевича, рассчитанной на несколько лет. Ведь не мог же ребенок, постигая азы арифметики, одновременно с этим изучать геометрию и астрономию! Чтобы дойти до этих учебных дисциплин, он должен был проучиться, самое малое, несколько лет. Видимо, все эти науки изучал Петр Алексеевич, и теперь с ними торопливо и поверхностно знакомили Яана Муша, чтобы он хотя бы в малой степени овладел знаниями истинного царя Петра Алексеевича.

Надо сказать еще об одной, весьма характерной детали: все записи в ученических тетрадях Петра сделаны одним и тем же почерком и человеком одного уровня грамотности (весьма и весьма безграмотным!). Если бы эти записи были сделаны подлинным Петром в течение нескольких лет, то должен был меняться, по мере взросления, почерк и приобретаться определенная грамотность. Но ничего подобного в тетрадях нет.

Эта деталь, на которую до сих пор не обращено должного внимания, еще раз подтверждает версию о подмене и о том, что двойника учили крайне торопливо. Внушительный перечень изучаемых предметов говорит нам о том, что их мог изучать не ребенок, а уже вполне взрослый человек. Трудно сказать, в какой мере их усвоил Яан Муш, но, несомненно, все эти науки прошел подлинный Петр Алексеевич, обладавший и памятью, и разумом и получивший достаточно высокое образование для своего времени. Видимо, Россия потеряла из-за несчастного случая весьма одаренного и образованного царя, которого никак нельзя сравнить с безграмотным плотником, заменившим его.

Укоренившийся впоследствии и в исторической науке, и в художественной литературе миф о том, что Петр в детстве не получил необходимого образования, из-за невежества немногих его учителей, основан исключительно на том впечатлении, которое производил Яан Муш своими познаниями. Но в данном случае вряд ли уместно смешивать интеллект подлинного царя Петра и его двойника.

Младшая сестра Петра Алексеевича, Наталья Алексеевна (родилась в 1673 г.), была довольно образованной царевной: она завела в Москве, а затем и в Санкт-Петербурге театр, и не исключено, что сама писала пьесы. Вызывает недоумение тот факт, что она получила образование, а ее родной брат, царевич Петр, остался неучем.

Огромное нервное и умственное перенапряжение, постоянный страх быть разоблаченным привели к припадкам и конвульсиям у Яана, которые и остались у него на всю жизнь как расплата за необычную судьбу. Первые годы он панически боялся посещать жену, мать и других родственников погибшего царя, не зная, как себя вести с ними, о чем разговаривать, боялся их подозрений — отсюда нервные судороги лица, стремление поскорее их покинуть. Поэтому вполне объяснимо, почему он не присутствовал на похоронах царевича Александра и царицы Натальи Кирилловны (своего мнимого сына и мнимой матери), отказывался участвовать в церемониях по приему послов: ему было мучительно страшно оказаться среди чужих людей, в незнакомой обстановке, присутствовать на церковных службах и церемониях, которых он совершенно не знал и не понимал, ощущать на себе подозрительные взгляды.

Первые годы пребывания в роли царя его постоянно тянуло к иностранцам, особенно к голландцам, — с ними ему было привычней и спокойней. Во время заграничного путешествия Петра очевидцы отметили, что он наиболее охотно общался с голландскими шкиперами, запросто ходил с ними в винные погребки и щедро их поил.

Весьма показательна в этом отношении его привязанность к голландскому матросу Якову Янсену. Он был нанят на русскую службу в Архангельске и отличался природным умом и искусством в метании бомб. Петр так полюбил этого матроса, принявшего русскую веру, что во время осады Азова, как писал Устрялов, «проводил с ним дни и ночи и не скрывал от него своих намерений». Возможно, в будущем Янсен мог бы стать наиболее близким к Петру человеком и подняться так же высоко, как и безродный Александр Меншиков. Но неожиданно он сбегает к туркам. Что толкнуло его на это? Историки довольно упрощенно объясняют причину его предательства корыстью — он якобы ожидал от турок получить больше, чем от царя Петра. Но более нелепый довод вряд ли можно придумать: любимец царя ожидает от турок каких-то немыслимых благ, значительно превышающих те, которые он мог получить от Петра! Вряд ли Янсен серьезно надеялся на подобное, и это заставляет искать причину его бегства не в корыстных стремлениях, в чем-то другом. Возможно, Петр в минуту слабости признался ему в том, что он не настоящий царь. Или же Янсен, как умный и наблюдательный человек, сам пришел к такому открытию и понял, что с этой тайной ему не жить: его ждут постоянные подозрения Петра и его окружения, застенок Преображенского приказа и плаха. Эти причины и заставили его бежать к врагам. Когда с турками обсуждались условия капитуляции Азова, одним из главных требований была выдача Янсена. Паша, руководивший защитой крепости, вначале воспротивился этому условию, но когда ему пригрозили общим и беспощадным штурмом, то быстро уступил. Янсен был выдан, доставлен в Москву в оковах и предан мучительной казни. Протокол его допроса не сохранился — и это вполне объяснимо. Возможно, он был один из немногих, кто знал тайну Петра, и его признание, вырванное под пыткой, немедленно уничтожили.

Около Петра остались единицы из тех сотен людей, которые окружали его в детстве и юности. Прежде всего, были заменены денщики, среди которых и появился в 1692 году Александр Меншиков. Это была необходимая в данной ситуации мера. В первой главе упоминалось о том, что в 1691 году от двора было удалено несколько стольников, наиболее близких к царю людей. Вполне вероятно, что были заменены не только эти несколько человек, но и весь штат слуг Петра Алексеевича, для избежания возможного разоблачения его двойника.

Борис Куракин по этому поводу писал: «Многие из ребят молодых, народу простого, пришли в милость к его величеству, а особливо Буженинов, сын одного служки Новодевичья монастыря, также и Лукин, сын одного подьячего, и многие другие, которые кругом его величества были денно и нощно. И от того времени простого народу во все комнатные службы вошли, а знатные персоны отдалены».

Возможно, что в это же время был расформирован и Петровский полк, состоявший из юношей знатных фамилий, которые очень долго общались с Петром, хорошо его знали и тем были опасны.

Не исключено, что царицу Наталью Кирилловну отравили, чтобы пресечь ее все усиливающиеся подозрения. Старого воспитателя Петра Алексеевича, Никиту Моисеевича Зотова, заставили участвовать во «всепьянейшем и всешутейшем соборе» и превратили в горького пьяницу и объект для грубых и непристойных шуток. Едва ли бы кто всерьез воспринял его пьяные разоблачения.

Но все же страх быть разоблаченным никогда не покидал Петра. Видимо, в силу этого он не любил находиться в Москве (в отличие от подлинного Петра Алексеевича) и беспрестанно пускался во всевозможные поездки и путешествия, и это с годами превратилось в маниакальное стремление колесить по стране и по иным государствам, иногда и без особой необходимости. Несомненно, что этот страх и нелюбовь к Москве подтолкнули Петра основать новую столицу в болотах далекого севера, вдали от тех мест, где жил подлинный царь, где его еще помнили и где говорили почти открыто о его подмене.

Петр не любил царевича Алексея, намеренно не заботился о его воспитании, чтобы не иметь рядом с собой умного и образованного соперника (точно так же он относился и к сыну Алексея, Петру). Но все же, когда царевич вырос, многие русские люди стали относиться к нему с любовью и возлагали на него определенные надежды, поскольку это был мягкий, неглупый юноша, приверженный традиционной культуре и традиционному укладу жизни народа. И тогда Петр стал просто преследовать его, всячески подчеркивая его непригодность к делам и тем более к управлению государством и постоянно унижая и даже нанося ему побои в присутствии своих сподвижников (Петр сам признавался в этом). Многие историки восприняли слишком серьезно мелочные придирки Петра к сыну и в своих трудах вынесли вердикт о полной никчемности царевича. Но это не соответствует истине. У него, как и у любого человека, были свои пристрастия, свои сильные и слабые стороны. Его мягкость не способствовала тому, чтобы он был хорошим военным или твердым администратором, но он обладал ясным умом, живостью воображения и умел логически мыслить. Мне, как исследователю, доставило большое удовольствие читать письма Алексея: он умел необычайно кратко, грамотно и последовательно излагать свои мысли. Знал он немецкий и французский языки и даже писал на них. Возможно, что Алексей мог бы проявить свои способности в качестве дипломата и, без сомнения, прекрасно бы справился с подобными обязанностями, но Петр упрямо требовал от него другого. Он посылал Алексея следить за постройкой судов, за набором рекрутов или заниматься заготовкой провианта, т. е. давал ему поручения рутинные и малопривлекательные, в которых тот едва ли имел какие-либо навыки. Эти поручения не всегда исполнялись царевичем блестяще, но главное — они исполнялись, и, пожалуй, не хуже чем прочими администраторами Петра. Но Петру не нужны были явные успехи своего наследника, и он выискивал мелочные упущения и на основании их признавал всю работу негодной. Это было сознательное стремление выставить Алексея как человека вялого, апатичного, лишенного деловых способностей. В то же время Петр сознательно отстранял царевича от участия в боевых действиях и не допускал его к войскам, где тот мог быстро найти себе сторонников.