Чтение онлайн

Во время болезни Петра стала очевидна и династическая трагедия — ему некому было отдать трон. Екатерина не оправдала его доверия, и, как утверждали некоторые близкие к императору люди, ее в скором времени ждал монастырь, и лишь смерть Петра избавила неверную жену от подобной участи. Вряд ли он мог доверить государственную власть и своим дочерям, Елизавете и Анне, поскольку никогда не воспринимал женщин слишком серьезно. Почти безвыходная ситуация с престолонаследием заставила его обратить свои помыслы к внукам, и незадолго до смерти он отдал свою старшую дочь Анну замуж за герцога Голштинского Карла Фридриха. Брачный договор имел тайную статью, согласно которой мальчик, рожденный от этого брака, передавался Петру для воспитания его наследником русского престола. Но и здесь судьба не пощадила Петра и зло посмеялась над ним. Его внук от дочери Анны, Карл Петер Ульрих, и в самом деле занял в 1761 году русский трон, но царствовал всего полгода и был убит после низвержения с престола.

Династия, основанная Петром, формально царствовала еще двести лет, хотя и не имела в себе ни капли крови своего основателя. Как полагают, сын Екатерины II, Павел, был рожден ею не от Петра III, своего законного супруга, а от любовника Салтыкова. Но все же, судьба и после этого продолжала преследовать русских императоров, носящих фамилию Романовы, переполняя их царствование какими-то роковыми стечениями обстоятельств и кровавыми драмами. Екатерина I, сомнительными путями завладевшая короной, правила слишком мало и умерла слишком быстро, что вызывает определенные подозрения в ее насильственной смерти. Петр III, ее внук, был убит после своего низвержения с престола. Был убит и его сын Павел, причем к убийству, пусть и косвенно, имел отношение его сын Александр, занявший после смерти отца престол. После двадцати пяти лет царствования Александр настолько устал от бремени власти и от мук раскаяния после отцеубийства, что добровольно отказался от короны и под именем старца Федора Кузьмича ушел искать спасения своей измученной душе. Его брат Николай, если следовать одной, не слишком известной версии, принял добровольную смерть от яда, не вынеся унизительного поражения в Крымской кампании. Александр II был убит террористами, Александр III прожил слишком короткую жизнь и умер при невыясненных обстоятельствах…

Над династией, основанной плотником из Саар-дама, явно тяготело проклятие. Начавшееся обманом и кровью, незаконное царствование закончилось ровно через двести лет еще большим обманом и еще большей кровью. Провидение закончило драму этой семьи в подвале Ипатьевского дома, где, как бы в напоминание о первопричинах проклятия и для возмездия, был расстрелян и невинный отрок Алексей. Таков был окончательный приговор судьбы.

Одной из самых загадочных фигур в окружении Петра является «князь-кесарь» и глава Преображенского приказа тайных дел Федор Юрьевич Ромодановский. Как уже высказывалось предположение, он являлся ключевой фигурой в деле подмены царя.

Князь Борис Куракин не без сарказма писал о Ромодановском: «Сей князь был характеру партикулярного: собою видом как монстра; нравом злой тиран; превеликий нежелатель добра никому; пьян по все дни; но его величеству верный был, как никто другой».

Брауншвейгский резидент Вебер писал о Ромодановском следующее: «Он наказывал подсудимых, не спрашиваясь ни у кого, и на его приговор жаловаться было бесполезно».

Как уже отмечалось, Петр постоянно подчеркивал в письмах Ромодановскому свое подчиненное положение и постоянно отчитывался перед ним. Так, например, следуя в Азов в 1695 г., он писал «князь-кесарю»: «Min heer Konig! Письмо вашего пресветлейшества, государя моего милостивого, в стольном граде Пресшпурхе мая в 14-й день писанное, мне в 18-й день отдано, за которую вашу государскую милость должны до последней капли крови своей пролить…» Далее Петр отчитывался о ходе следования судов и причинах задержки. Письмо заканчивается следующими словами: «Всегдашний раб пресветлейшего вашего величества бомбардир Piter». И подобный тон в письмах, пусть и несколько смягченный в дальнейшем, сохраняется до самой смерти «князя-кесаря».

Почти все историки в подобном обращении видят не более чем шутку. Но эта «шутка» продолжалась в течение двадцати пяти лет и принимала довольно странные формы. Токарь Петра Андрей Константинович Нартов рассказал следующий случай: по дороге в Преображенское Петр встретил богатую карету Ромодановского и, приветствуя его, не снял шляпу. Ромодановский пригласил царя к себе и, не вставая с кресла, отчитал его: «Что за спесь, что за гордость! Уже Петр Михайлов не снимает ныне цесарю и шляпы».

Но наиболее поразительное событие, дающее представление о странных взаимоотношениях Петра и Ромодановского, произошло в 1709 году. 21 декабря этого года в Москве состоялось триумфальное шествие по случаю Полтавской победы. По городу маршировали гвардейские полки, вели пленных шведов и везли боевые трофеи — знамена, пушки и даже носилки Карла XII. В процессии участвовал сам Петр, светлейший князь А. Д. Меншиков и фельдмаршал Б. П. Шереметев. Все они, к немалому удивлению москвичей и иностранцев, почтительно докладывали «князю-кесарю» об одержанных победах: царь — у Лесной, Шереметев — у Полтавы, Меншиков — у Переволочны. Обращаясь к Ромодановскому, они называли его государем.

Это уже не игра, это какой-то неуклюжий фарс или низкопробная комедия. Зачем Петру нужно было так грубо мистифицировать окружающих и так ронять свое монаршее достоинство, выставляя себя одним из подданных «князя-кесаря»?..

Убедительного ответа на этот вопрос историки до сих пор не дали. Единственное разумное объяснение этому венценосному скоморошеству может заключаться в том, что двойник Петра Алексеевича отличался все же каким-то подобием стыдливости или даже определенной честностью и длительное время так и не решался согласиться со своим новым положением. Психологически ему было легче считать себя лишь второстепенной фигурой при истинном царе, и он маниакально придерживался этой роли.

Возможна и другая версия. Ромодановский, отыскав двойника царю Петру Алексеевичу, сумел каким-то способом превратить его в послушного исполнителя своей воли. Но остается только гадать, в силу каких причин двойник более двух десятилетий подчинялся «князю-кесарю». Возможно, Ромодановский, ставя его в цари, взял с него какие-то письменные показания или обязательства, которые и держали его в постоянном страхе разоблачения. Не исключено, что это могло быть и взаимное соглашение между двойником и теми лицами, которые отдали ему царский престол. Подобное предположение находит подтверждение в одном из писем Ромодановского. В 1713 году он пишет к адмиралу Апраксину и с удивительной откровенностью и смелостью спрашивает его, что ему делать «с этим воплощенным чертом, поступающим всегда по-своему», имея в виду царя Петра. Не значит ли это, что двойник чем-то не устраивал Ромодановского и он подумывал об очередной замене? Но в этом случае он должен был обращаться только к тем лицам, которые были посвящены в тайну Петра. Видимо, Апраксин и был один из них.

После смерти князя Ромодановского в 1717 году, сын его Иван был удостоен звания «князь-кесарь», но, как кажется, уже не пользовался той властью и не имел того уважения, как его отец.

Что потеряла и что приобрела Россия со смертью Петра Алексеевича и воцарением на российском троне голландского плотника?

Во время пребывания Петра в Англии в 1698 году архиепископ Солсберийский Бёрнет, доктор богословия и весьма проницательный человек, так отозвался о русском царе: «Он имеет наклонность к механическим работам, и, кажется, природа скорее предназначила его быть корабельным плотником, чем великим государем. Это было его главным занятием и упражнением, пока он был здесь».

Двадцать лет спустя в таком же духе выразится и французский кардинал и первый министр королевства, Дюбуа, полагавший, что самое большое, на что способен Петр, быть боцманом на голландском корабле (об этом писал Вольтер в одном из своих писем).

За этими уничижительными характеристиками кроется не столько неприязнь к простому физическому труду, как разочарование после общения с русским царем — и Бёрнет, и Дюбуа не увидели в нем значительного интеллекта. Сама по себе любовь к плотницким работам и матросской службе не причина для осуждения человека. Император Диоклетиан с большим увлечением выращивал капусту и другие овощи, а Менделеев в свободное время шил чемоданы — но разве раздалось по этому поводу хоть одно презрительное слово? Нет, потому что эти чудачества были всего лишь формой отдыха от напряженной государственной и умственной деятельности этих незаурядных личностей. У Петра же иных способностей, кроме ремесленных, просто не было, как бы ни расхваливали его восторженные почитатели. Именно это и было отмечено иностранцами.

Польский историк Казимир Валишевский, несмотря на всю свою симпатию к Петру, все же был вынужден заметить: «Умения быть хорошим плотником или даже посредственным корабельным инженером оказалось недостаточным, чтобы привести в органическое движение духовные силы народа».

Валишевский выразился довольно деликатно. Следовало бы сказать проще и откровенней: Петр был слишком слаб умственно и духовно, чтобы осознать те великие цели, к которым ему надлежало вести государство. Он вел его в потемках, с каким-то озлобленным и пьяным остервенением, шарахаясь из одной крайности в другую, не имея ни любви, ни уважения к тому народу, который ему вручила судьба, и видя в нем лишь средство для достижения своих тщеславных и не всегда разумных целей.