Чтение онлайн

Произошло 20 августа 1847 года во время Американо-мексиканской войны, сразу после сражения при Контерас. Разгромив мексиканскую армию при Чурубуско, американская армия оказалась всего в 8 километрах от Мехико. После неудачи при Контерас и Сан-Антонио мексиканцы отступили к деревне Чурубуско. Во время отступления от Сан-Антонио два батальона мексиканцев были атакованы с фланга бригадой Кларка из дивизии Уильяма Уорта. Американцы захватили в плен примерно 500 человек, в том числе генерала Пердигона Гарая, и пять орудий. Мексиканцы заняли оборону у францисканского монастыря Санта-Мария де Чурубуско. Эта позиция не занимала господствующей высоты, но она была защищена небольшой речкой, которую американцы должны были переходить по мосту. Монастырь был окружен каменной стеной, а также мексиканцы начали рыть рядом траншеи. Позиции защищали 1300 человек из батальонов «Independencia» и «Bravos», большинство из которых еще не участвовали в сражениях. Также присутствовал батальон Святого Патрика, так называемый «San Patricios». Части батальонов «Tlapa» и «Lagos» подошли позже. У мексиканцев было семь орудий. Три орудия было размещено справа, два в центре и два на левом фланге. Но теперь мексиканцы из-за несогласованности и отсталости элит, наступившей нехватки денег на войну, имели на поле сражения – кстати, решающего – только 3500 человек против 9000 американцев. Американцы потеряли около 1000 человек убитыми и ранеными, но мексиканскую армию разбили. 23 августа было заключено перемирие до 7 сентября, и начались переговоры о мире. США требовали передать им более двух третей территории, не считая Техаса. Боясь всенародного восстания, мексиканское правительство отвергло эти условия. 8 сентября американцы приступили к штурму укрепленного пункта Молино дель Рей, который защищало 4 тысячи человек. Численность американских войск была 3447 человек, но американцы имели вдвое больше артиллерии. Мексиканцы ценили свою маленькую, но боеспособную артиллерию, обслуживаемую ирландцами, поляками, французами и немцами, то есть опытными европейскими ветеранами-католиками, в основном перебежчиками из армии США, которые защищали Мексику по зову совести. И будучи хорошими артиллеристами, измотали армию янки. В ходе сражения американцы довели численность своих войск до 5 тысяч человек. Мексиканцы потерпели в этой битве поражение, хотя американцы потеряли убитыми 787 солдат. 13 сентября армия США приступила к штурму замка Чапультепек. Американцы вели в бой 6800 человек, силы мексиканцев, стоявшие вокруг Чапультепека, насчитывали 6 тыс. человек, однако фактически в боях приняло участие только 2 тыс. человек гарнизона замка, состоявшего из пехотинцев и курсантов военного училища (при республике в Чапультепеке находилась военная академия) под командованием Николаса Браво. В боях за Чапультепек и близлежащие посты погибло 900 американцев. Всего в боях за столицу Мексики войска США потеряли убитыми 2703 человека, из них 383 офицера. Армия Скотта насчитывала теперь 6 тысяч человек. Несмотря на то, что в его распоряжении находилось 5 тысяч пехотинцев и 4 тысячи кавалеристов, Санта-Анна решил вывести из столицы свои войска. 14 сентября американцы вошли в Мехико. Сопротивление им оказали только горожане. После захвата столицы на нее была наложена контрибуция в 150 тысяч песо, которую требовалось уплатить в месячный срок. Однако еще продолжалась партизанская война. 13 сентября жители Пуэблы и отряд из 600 партизан осадили американский гарнизон. В результате осады, продолжавшейся 28 дней, американцы потеряли убитыми 72 человека. 9 октября у города Хуамантлой состоялось последнее сражение войска Санта-Анны с армией США, успех в котором оказался на стороне последней. Вскоре после этого Санта-Анна бежал. В конце ноября 1847 года оккупационная армия США насчитывала 43 059 человек. Но положение американских войск, располагавшихся в основном в столице, было непрочным из-за деятельности партизан. После того как Санта-Анна сложил полномочия, власть перешла к сторонникам мира – модерадос. Временным президентом стал председатель Верховного суда Мануэль де ла Пенья-и-Пенья. Решение вопроса о мире было предоставлено мексиканскому конгрессу, который должен был собраться в Керетаро. В США становилась популярной идея аннексии всей Мексики. Под угрозой возобновления военных действий большинство мексиканского конгресса приняло условия американцев, и 2 февраля 1848 года в местечке Гвадалупе-Идальго был подписан мирный договор. По условиям договора Гвадалупе-Идальго к США были присоединены Верхняя Калифорния, Новая Мексика и район нижней Рио-Гранде. Вместе с Техасом и территорией, приобретенной США в 1853 году, это составило более половины всей площади Мексики. На этой территории сейчас находятся американские штаты Калифорния, Нью-Мексико, Аризона, Невада, Юта, Колорадо и часть Вайоминга. Мексика получала 15 миллионов долларов, также американским правительством были покрыты финансовые претензии граждан США к Мексике на сумму 3 миллиона 250 тысяч долларов. Мексика потеряла более 500 тысяч квадратных миль (1,3 миллиона км 2), то есть почти половину своей территории. А с Техасом – более половины территории. Война также вызвала чувство национального единения в Мексике, которое утратилось с момента окончания войны за независимость в 1821 году.

Одним из первых деяний республики было принятие нескольких законов, которые способствовали колонизации обширных и малонаселенных северных мексиканских штатов, чтобы таким образом избежать дальнейших территориальных потерь.

Аннексированные территории населяли примерно 1000 мексиканских семей в Калифорнии и 7000 семей в Нью-Мехико. Некоторые вернулись обратно в Мексику, а подавляющее большинство остались и стали гражданами США. Таким образом, мы видим, что, несмотря на превосходство в вооружении, богатстве, численности войск и населения, Америка захватили те области Мексики, в которых американское население, как и в Техасе, превосходило крайне малочисленные мексиканские поселения. У Мексики просто не доходили руки до освоения тех земель. Но вот сама Мексика оказалась Америке не по зубам. Ни в XIX, ни в начале XX века. И в то же время надо отметить, что все-таки в отношении индейцев янки оказались несравненно более жестокими, чем испанцы, фактически не считая их за людей.

Оно уже, пожалуй, отчасти сделано. Поэтому точно можно сделать вывод: феноменальная устойчивость России, позволявшая и постоянно вести войны в Европе – разбив 4 сильнейшие армии агрессоров: Карла Шведского, Фридриха Великого, Наполеона и Гитлера, – и еще и колонизацию огромных размеров земель провести, эта устойчивость кроется просто в евразийском опыте человеческого отношения к людям.

Как известно, выражение «Россия – тюрьма народов» восходит к сочинению заезжего французского литератора маркиза А. де Кюстина «Россия в 1839 году». Выражение было явно заказным на фоне очередного нарастания противоречий в «пресловутом и вечном восточном вопросе» между Россией – с одной стороны, и Англией, Францией, Австрией, то есть Европой, – с другой; по общему мнению, оно было весьма далеко от объективности, но стало популярным у всякого толка революционеров. Ревностные приверженцы этой формулы никогда не отличались глубиной проникновения в тот материал, которым пытались оперировать. Нынешние ее адепты в своих суждениях не только поверхностны, но и крайне тенденциозны, демонстрируют плохое знание конкретно-исторического материала и руководствуются в основном эмоциями.

Знаменательно, что к «национальной» проблематике обращаются не только те исследователи, которые ее давно разрабатывали, но и многие ученые, ранее изучавшие совсем другие проблемы и потому имеющие возможность взглянуть на национальную политику Российской империи свежим, «незамыленным, шараповским» взглядом. По мнению Цимбаева, «стержнем российской политики в отношении присоединяемых народов была не национальная, а социальная ассимиляция, когда местные правящие верхи не уничтожались, не изгонялись, не лишались своего привилегированного положения… а включались в состав господствующих в России сословий, сохраняя, как правило, свою веру, свои особые права и преимущества… Вплоть до второй половины XIX века социальная ассимиляция верхних слоев покоряемых и присоединяемых племен и народов служила той твердой основой, на которой строилась российская политика постоянной территориальной экспансии. Успех этой политики не был, конечно, повсеместно одинаков… Но в целом российское правительство могло быть уверено не только в своей военной силе и дипломатическом искусстве, что позволяли подчинять народы, но и в своем административном умении держать их лояльными. После вхождения в состав России местная знать, сделавшись незаменимой частью правящей системы, без долгих колебаний отдавала свои знания, опыт и авторитет делу укрепления Российского государства».

В. В. Трепавлов, известный специалист по истории межнациональных отношений, приходит к аналогичным выводам. Он подчеркивает, что в России «одним из главных принципов имперской государственности была надэтничность, предполагавшая верность престолу вне зависимости от языка и вероисповедания». При этом «сам процесс формирования российского дворянства представлял собой постепенное интегрирование различных по происхождению людей и семей в единую аристократическую корпорацию… Российское дворянство, – пишет Трепавлов, – оказалось этнически открытым сословием, и на место в его рядах мог в принципе рассчитывать любой представитель нерусской элиты».

Той же точки зрения придерживается и Вахтанг Чкуасели, директор Института прокризисных исследований, и обращает особое внимание на то, что возможность делать карьеру на российской государственной службе элита присоединенных народов могла независимо от того, какой характер носило это присоединение – добровольный или через завоевание.

Уточняющий характер носит одно из замечаний А. А. Преображенского. «Конечно, нельзя говорить о некоем равенстве представителей народов в делах управления страной, русская администрация, вне сомнений, преобладала», – отметил Преображенский. И вместе с тем указал на тот факт, что во второй половине XIX – начале XX века элита российского общества – дворянство – наполовину состояла из представителей нерусских национальностей (точнее – неправославных вероисповеданий). На полиэтничность российской элиты указывается и в коллективной монографии «Национальная политика России»: «По переписи 1897 года только 53 % потомственных дворян называли родным языком русский. Это свидетельствует о том, что почти половину их составляли потомки польской шляхты, украинской казачьей старшины, остзейских рыцарей, грузинских князей, мусульманских ханов и беков».

Примеры социальной и культурной ассимиляции нерусских элит в ходе территориального расширения Российского государства приводятся в последнее время во многих исследованиях. Так, после падения Сибирского ханства «многочисленная родня Кучума, несмотря на то, что представляла сторону противника государства, получила такие же права, которыми обладала русская знать». По мнению Любимова, «это был не особый случай, а такова была традиция…».

Как один из важнейших каналов рекрутирования местной элиты рассматривается некоторыми исследователями и офицерский корпус Российской империи. Ими приводятся весьма красноречивые цифры, свидетельствующие, в частности, что в начале XIX века генералитет российской армии на 38 % состоял из лиц с «нерусскими фамилиями», из которых около половины являлись выходцами из Прибалтики. А православные среди высшего командования (вместе с единоверцами из Греции, Закавказья и Балкан) составляли 65,5 %.

Еще точка зрения (Делягин): непосредственной причиной распада СССР явился «отказ его руководства от культурной ассимиляции национальных элит (как это было в царской России) и пестование их особенностей… Проблема СССР была в том, что центральная власть не ассимилировала элиты, а, напротив, выращивала их; они ее в конце концов и съели».

Как бы то ни было в СССР, но политика социальной и культурной ассимиляции национальных элит, красной нитью проходившая через весь имперский период истории России, действительно являлась одной из важных причин прочности Российской империи.

Анализируя другие причины этой прочности, нельзя не отметить гибкость российской национальной политики в целом. Правящие круги России в своем стремлении удержать под своей властью новые территории, как правило, старались приспосабливаться к местным условиям и не форсировать процесс перехода присоединенных народов к общегосударственным стандартам подданства и управления. Разнообразие стратегий по управлению периферийными зонами многие современные исследователи (включая зарубежных) вообще рассматривают как главный залог долгой жизнеспособности Российской империи, СССР и возрождения сегодняшней России.

Серьезные ученые в последнее время не раз обращали внимание как на «отсутствие в российской политике тенденций геноцида в отношении присоединенных народов», так и на то обстоятельство, что в Российской империи «методы беспощадного разорения и ограбления завоеванных стран и народов… никогда не практиковались».

Напуганные строгими запретами «жесточить иноземцев» и предпринимать против них самовольные действия, «промышленные люди» жаловались в Москву, что «без государева указу собою оборониться» и «иноземцев против побивать» они не смеют. Далеко не все «промышленные» и даже служилые люди были законопослушны: случаи грабежей с их стороны фиксируются многими источниками. Но в данном случае важно отметить сам факт опасения «государевой опалы» за действия, направленные против ясачных людей.

Весьма своеобразной была также политика центральной власти по отношению к российским мусульманам. При Екатерине II попытки их христианизации (довольно слабые) были оставлены и заменены курсом на свободу исповедания ислама, подкрепленным «высочайшим» обещанием охранять мусульманскую веру, выделением казенных денег на строительство мечетей и созданием (для контактов с властью и соответствующего надзора) мусульманских духовных управлений. Татарская, как и немецкая (в Прибалтике) знать была уравнена в правах с российским дворянством.