Чтение онлайн

– Смрадный пес! – побледнел от гнева Муций. – Ты украл у легионеров восемь миллионов сестерциев! На эти деньги можно снарядить несколько флотилий!

– И завоевать новые земли во славу Рима! – воскликнула Клеопатра достаточно иронично.

– Я не виноват, – упал на колени евнух. – Я не брал этих денег.

– Ты врешь, собака! Может быть, скажешь, что это я присвоил их? – стиснул зубы римлянин.

– Во имя Астреи, богини справедливости, ответь нам, где золото, – попросила казначея спокойным и даже каким-то ласковым голосом царица. Но в этой мягкой ласковости было столько силы.

– Пощади! Я ни в чем не виноват! – пополз несчастный к ногам Клеопатры.

– В пыточную его, – приказал Муций солдатам. – Огонь и клещи помогут освежить его память.

Пир был испорчен. Птолемей забился в угол, в дальнюю комнату дворца, и рыдал. Сурик и золотая краска текли по его лицу. Тот, кто старался быть похожим на вечно живого бога Ра, обмочился от страха.

Евнух умер под пытками, признав, что украл золото. Правда, не мог сказать, где его спрятал. Он и смерть своего ученика, Птолемея-флейтиста, тоже взял на себя: чего не скажешь, когда на грудь льют горячую лаву.

Префект из всаднического сословия Муций так и не отведал своих любимых перепелок в вине. Как старший из преторианцев, он должен был отвечать за пропажу солдатских денег. Сенат был милостив к нему: учитывая его прежние заслуги, его не судили, а просто дали ему возможность самому выбрать способ, как умереть. И старый солдат, встав на колено, пронзил себя коротким фракийским мечом.

Макс открыл глаза, потянулся: пора вставать. Пошел на кухню и приготовил себе эспрессо в кофейной машине. Выпил не спеша, словно дегустируя, как учила тетя Стефания.

– Сначала ты должен почувствовать аромат, подыши этим вкусным паром, – поучала красивая и нестарая еще синьора, которая так и не нашла себе достойного мужчину и осталась на всю жизнь старой девой. Макс был для нее чем-то вроде куклы, с которой она любила играть и которую воспитывала в духе старой итальянской аристократии.

– Мать у тебя была римлянка, и ты должен себя вести как настоящий римлянин.

Дом тети Стефании был как настоящий дворец: при входе стоял швейцар в расшитой крылатке, в треугольной шляпе и с булавой; на стенах висело старинное оружие; мраморные бюсты и скульптуры стояли почти в каждой комнате. А еще картины старых мастеров в темно-фиолетовых тонах, на которых были изображены боги и герои. Все слуги в доме были одеты в одинаковые синие курточки с золотыми пуговицами.

Однажды Макс спросил у Стефании, что означает татуировка у него на предплечье, но тетя только махнула рукой:

– Ты меня прости, но все-таки твой отец был дикий человек, если он решил разрисовать так свое дитя.

Макс готов был расплакаться от этих слов.

– Будь мужчиной и не хнычь. Я тебя просила – не обижайся, – тетя потрепала его по волосам. – Видела как-то случайно, что у отца твоего тоже был похожий рисунок на плече, а что это означает? Может, это какой-то родовой знак, принятый у арабов.

Макс натянул на себя брюки и черный бадлон, допил кофе.

Они всегда въезжали в одно и то же время в подземный гараж – ровно в 9.00. И так на протяжении десяти лет. Затем они шли к лифту, при этом кланяясь друг другу и умоляя один другого войти в лифт первым. Заканчивалось это тем, что двери лифта закрывались, и лифт уезжал, после чего они наперегонки бежали по лестнице, пихаясь и толкаясь. Но где-то между третьим и четвертым этажами гонка завершалась, и они с высунутыми языками шли снова к лифту и вваливались в него, затем наперегонки пытались вломиться к себе в офис, который был на семнадцатом этаже, и уже никто не хотел уступать другому. Это был своеобразный ритуал, от него настроение поднималось на целый день.

На следующее утро после встречи в ресторане все было, как и раньше. Только радости не было.

– Макс, – первым заговорил Гратон, – а ведь детство ушло, ушло навсегда и уже не вернется.

– И что? Ничего нельзя исправить?

– Нет, Макс, я уже все решил. Я ухожу. Перееду в Австралию, буду преподавать в университете. Меня давно зовут в Сиднейский университет, ты же знаешь.

– Неужели обязательно вот так срываться?

– Да, иначе мне будет труднее, я буду стремиться к тебе. И в один день не выдержу и приеду.

– Ближе тебя, Ив, у меня никого нет.

– У меня тоже, – сказал Гратон. – Ты извини, что я тебе не рассказал в свое время, как меня полицейские прижучили в Монреале за наркотики, мне было больно это вспоминать. Я тот эпизод и все, что у меня было в жизни раньше, в Канаде, вычеркнул из своей памяти. И дом свой, и родителей, и двух своих сестер – все стер из памяти. Мне так легче, да простит меня Господь.

Ив перекрестился.

Они обнялись, и оба еле сдерживали слезы. Затем Макс сказал:

– Ты можешь всегда на меня рассчитывать.

– Я знаю. Ты – тоже. У меня будет к тебе просьба. Разберись с текущими делами сам. Я завтра уезжаю.

– Я провожу.

– Нет, не надо. И еще обещай, что никогда, слышишь, больше никогда ты не отвернешься и не отведешь взгляд.

– Обещаю!

Они снова обнялись, и Гратон, собрав в пластиковый пакет кое-что из личных вещей, вышел. Секретарша Мадлен, пожилая дама, которая относилась к своим боссам, как к детям, тихо всхлипывала, вытирая слезы салфеткой.

Те ищейки, которые собирали материалы для досье Джека Форвайтера, видимо, не отличались особым рвением. Иначе они хоть как-то бы коснулись истории рода Гратон.

Ив всегда был белой вороной в семье и с большой долей иронии оценивал сбереженную память о предках. Но это – факт, в гостиной их дома в Монреале на почетном месте висела оправленная в тонкую золотую рамку картина на бумаге, выписанная пером и акварелью. На картине – могучее дерево с широким стволом, от которого во все стороны устремились зеленые ветки с листьями. На каждом листике имя. И сверху надпись – ажурно, в виде ленточки: «История рода Гратон».

«Каким никчемным, опавшим с генеалогического дерева сухим осенним листом выгляжу я на той семейной картине, – думал адвокат. – Без жены, без детей и без всякого намека на их присутствие».

Первый Гратон, по имени Жюль-Луи, появился в королевских хрониках Филиппа Пятого Длинного, короля Франции и Наварры, в качестве конюшего, и было это 9 февраля 1320 года. Кроме упоминания имени и придворной должности, больше ничего не было известно о нем. Последующие Гратоны дремали в недрах истории до 1798 года, до того времени, как Наполеон Бонапарт высадился со своей армией в рыбачьем поселке Марабу, в нескольких километрах от древней Александрии. Египет тогда, и много лет потом, входил в состав Турецкой Порты и охранялся хорошо вооруженной феодальной конницей – мамелюками. Наполеон явился в Египет в качестве освободителя местных жителей – арабов и коптов – от беев-мамелюков, владельцев лучших земель в стране. Неважно, что его никто не просил об этом, для Наполеона всегда была важна постановка благородной цели. Селим Третий, властитель Порты, падишах Высочайшего Османского государства и халиф, заволновался от присутствия французской экспедиции под командованием никому не известного генерала Бонапарта, но тот уверил его, что с султаном у него глубокий мир и дружба, что он со всем уважением относится к последователям пророка Магомета и не собирается захватывать земли Великой Порты.