Чтение онлайн

Если бы мир состоял из устойчивых динамических систем, то он радикально отличался бы от того мира, который мы наблюдаем вокруг. Это был бы статичный, предсказуемый мир, но делать какие-либо предсказания было бы просто излишне.

В том мире, в котором мы живем, флуктуации, бифуркации и неустойчивости встречаются на всех уровнях. Устойчивые системы, порождающие определенность, соответствуют только идеализациям, или аппроксимациям (Prigogine 1997: 55; Пригожин 2000: 53).

Изменениям нелинейны; «причины» и «следствия» необязательно пропорциональны друг другу; индивидуальные и статистические уровни анализа неравнозначны, а системные эффекты не возникают в результате сложения отдельных компонентов.

Более того, время не считается измерением, относительно которого происходит движение систем. Предполагается, что системы конституируются через свое становление, через процесс, через то, что философ Альфред Норт Уайтхед и другие называли «стрелой времени» (Whitehead 1929; Уайтхед 1990). Таким образом, при подходе с точки зрения теории сложных систем нет разницы между состояниями равновесия и состояниями роста: все системы динамичны и процессуальны, а зарождение новых структур и отмирание старых зачастую происходит непредсказуемым образом.

В частности, могут возникать моменты большей открытости, когда кости еще не брошены, и на игровом столе могут быть разыграны разные варианты будущего. Не то чтобы у таких изменений не было причин, но здесь речь идет о будущем, которое уже не столь сводимо к существующим заблокированным системам. Несмотря на наличие долгосрочных предопределенностей, о которых говорилось выше, ни одна система не может оставаться неизменной все время. Согласно Эндрю Эбботту, существует «вероятность проявления ряда действий, в результате которых в замок будет вставлен ключ и наступит важный поворотный момент» (Abbott 2001: 257).

Важные поворотные моменты представляют собой то, что физики определяют термином «фазовые переходы» – например, применительно к переходу воды из жидкого состояния в твердое при замерзании (Arthur 2013: 10–11; Nicolis 1995). Речь здесь идет о «неопределенности», а не просто о рисках, и подобные переходы крайне трудно «предсказать». Специалистами, занятыми проблематикой изменения климата, активно обсуждается вероятность фазового перехода в случае возможного увеличения среднемировых температур на несколько градусов в течение нескольких ближайших столетий, что приведет к таянию значительной части полярных льдов.

Эрвин Ласло в связи с этим говорит о переломных «точках хаоса», в которых осуществляется переход систем с одного пути на другой (Laszlo 2006; Ласло 2011). В странах глобального Севера одним из таких моментов стал период, пришедшийся примерно на 1990 г., когда многие политические, информационные и коммуникационные системы синхронно прошли стадии адаптации и эволюции и оказались в обобщенной «точке хаоса». Это стечение обстоятельств привело среди прочего к возникновению интернета, исчезновению коммунизма советского образца, появлению нового формата новостных передач – круглосуточного вещания в прямом эфире, введению ежедневных торгов в круглосуточном режиме на основных финансовых рынках, стремительному распространению мобильных телефонов и появлению более дешевых бизнес-моделей в сфере транспорта и связи (Urry 2007: 5–7; Урри 2012а: 70–73).

Таким образом, если система проходит определенный порог, изменения могут быть не постепенными, а резкими. «Переключения» системы осуществляются посредством положительной обратной связи и того, что Брайан Артур называет «распространением изменений через взаимосвязанное поведение» (Arthur 2013: 11). Одним из примеров здесь может служить проведенный Кейнсом анализ падения доверия потребителей, которое каскадным образом распространяется в среде населения, провоцируя через механизмы положительной обратной связи крупные экономические и социальные кризисы (Keynes 1936; Кейнс 2007). В системе происходит переворот, как, например, тогда, когда с начала 1990-х гг. начался стремительный рост интернета и миллиарды людей и организаций адаптировались к нему и эволюционировали вместе с ним (Gore 2013). Еще один пример: в середине 1990-х практически одновременно все офисные работники обнаружили, что им нужны факсы, в результате чего продажи данных устройств в течение последующих нескольких лет взлетели до небес. Отправка и прием факсимильных сообщений быстро вошли в моду, а система связи между организациями преобразилась, причем каждая организация равнялась в этом на другие. Копирование деятельности одних организаций другими было абсолютно нормальным явлением, поскольку полностью соответствовало выведенным Кейнсом практическим правилам относительно того, как именно людям следовало вести себя в экономической и социальной жизни (см.: Ormerod 2012: 94–97). Подражание другим и, соответственно, стадное поведение часто представляют собой «рациональный» образ действий для каждого индивида и ключевой фактор для формирования представлений об определенных вариантах будущего и их реализации – в рассматриваемом примере речь идет об объединении всех организаций посредством сети факсов.

Однако хотя копирование друг друга и может быть оптимальным образом действия для отдельных людей или организаций, это может приводить к проблематичным системным последствиям. Стадное поведение увеличивает вероятность краха системы. Применительно к финансовым системам Энди Холдейн и Роберт Мэй утверждают, что «избыточная однородность в рамках финансовой системы – когда все банки поступают одинаково – в состоянии минимизировать риски для каждого банка в отдельности, но при этом в максимальной степени увеличивается вероятность коллапса всей системы» (Haldane and May 2011: 353). Таким образом, стадное поведение повышает вероятность краха системы, примером чему, как указывает Пол Ормерод, может служить практически мгновенный коллапс финансовой и банковской сферы в августе 2008 г. (Ormerod 2012: 101–102).

Еще одна отличительная черта сильно связанных систем заключается в том, что им свойственны относительно рутинные, «нормальные аварии» (Perrow 2007): процессы протекают крайне стремительно, поэтому возможности «отключить» их не существует; вышедшие из строя части системы невозможно изолировать, как невозможно и поддерживать дальнейшее функционирование системы. В случае с сильно связанными системами восстановление баланса после его нарушения, которое может быть относительно тривиальным, невозможно. Последствия же распространяются стремительно, хаотичным и необратимым образом по всей системе.

Это может провоцировать «аварии», поскольку каскадные последствия ведут к периодическим «поломкам», в результате которых, к примеру, происходит нарушение функционирования городов (Nye 2010).

До сих пор я пользовался термином «система» независимо от того, шла ли речь о физических/материальных или о социальных системах. Однако Бруно Латур и прочие специалисты указывают на то, что многие формулировки понятия «система», используемые в социальных науках, слишком социальны (Latour 1993; Латур 2006). Эти формулировки очищены от важных гетерогенных материальных элементов, таких как машины, тексты, металлы, технологии, физическая среда, пластмассы, погода и т. д. Соответственно, я подразумеваю, что в современном мире существуют экономические, физические, технологические, политические и социальные системы. Системы не следует сводить лишь к одному из этих индивидуальных «факторов». Они – социоматериальны: власть имеет как материальную/техническую природу, так и социальную. Следовательно, общества рассматриваются как наборы объединившихся в соответствии с существующими обстоятельствами, взаимозависимых социоматериальных систем, скрепленных друг с другом посредством отношений власти и, как правило, создающих условия для существования друг друга. «Материалы» же невероятно сложны: так, при производстве книг используется по меньшей мере десять базовых материалов (Allwood and Cullen 2012: 12).

Таким образом, взаимозависимые сложные системы состоят из каскадов, механизмов самовосстановления, внешне стабильных режимов, которые неожиданно рушатся, прерывистых равновесий, «эффектов бабочки» и «порогов» (Axelrod and Cohen 1999). Эти эффекты сложности означают, что невозможно прочесть, предсказать будущее или предложить его четкое и узнаваемое описание. Майкл Томпсон и М. Брюс Бек рассматривают ряд концептуальных и стратегических последствий подхода с этой точки зрения и выступают в пользу принятия «неуклюжих», а не «элегантных» решений. Это лучшее, чего можно было добиться в ситуации, когда «принятие решений осуществляется в условиях противоречивых определенностей» (Thompson and Beck 2014).

Томпсон и Бек рассказывают о двух «неуклюжих» решениях, которые поначалу не вызывали интереса ни у чиновников, ни у руководства корпораций. И их рассказ заставляет задуматься. Первый пример касается строительства стадиона «Эмирейтс» лондонского футбольного клуба «Арсенал» на участке территории Северного Лондона, который до этого застройщики обходили стороной. Проект строительства был реализован лишь после кампании объединившихся местных жителей, заставивших местные власти включить его в повестку дня. Второй пример связан со строительством канатно-подвесной дороги, которая приводится в движение энергией, производимой гидроэлектростанцией, и предназначена для доставки молока из отдаленных, труднодоступных деревень в быстро развивающуюся столицу Непала, Катманду. Поначалу это решение столкнулось с противодействием со стороны властей, но в итоге принесло много пользы жителям деревень и «окружающей среде». В обоих случаях «неуклюжие» решения появились благодаря «подрывным» действиям – в результате мощного давления со стороны социальных групп, которые первоначально не играли никакой роли в формальном процессе создания будущего.